Не замечай меня

Тим едва не зашел в метро, когда увидел Леру у входа. Она курила, всматриваясь невидящим взглядом куда-то в сторону. — Ждешь кого-то? — будучи замеченным, Тим решил подойти. Пухлые губы без следов помады или блеска выпустили упругую струйку дыма, девушка поправила шарф и сбила тонким пальчиком с аккуратным френчем пепел с сигареты. — Что было на истории? — спросила она. Тим вспомнил, что Леры не было на последнем уроке. — Вначале, как обычно, тест, потом опрос. — Легков был? — Да. — Спрашивали? — Кого? Его? — Ага. — Да, спрашивали. — Снова «отлично»? — Как всегда. — Сука. — Ты плакала, что ли? Лера шмыгнула носом: — Так заметно? — Несильно, но я вижу. Это из-за ссоры в бассейне? Лера отвела взгляд. — Извини, я не хотел лезть. — Да нет, все нормально. — Ты ждешь кого-то? — Ага, уже полчаса. — Его? — Неет, — она невесело усмехнулась. — Подругу. Она не придет, не смогла отпроситься с работы… — слезы снова побежали из зеленых глаз по бледным щекам. Тим не знал, что делают в таких случаях, он растерялся. — Извини, я идиотка. — Все нормально, о чем ты вообще? Слушай, если подруга не придет, может, пойдем ко мне, родителей долго не будет. — Тим поддался импульсу, призывающему помочь ближнему. — Мы кофе-машину вчера купили, заодно опробуем… Поговорим, ты отвлечешься. Лера подняла на него заплаканные глаза, и Тим не понял выражение в них, ему показалось, что она смотрит слишком подозрительно, недоверчиво и, возможно, осуждающе. — Ну, ладно, если не хочешь… Тогда… я пойду. — Нет… Все нормально. Это даже классно. *** Кухня у Тима была большая и светлая, впрочем, как и сама квартира. — Снимаете? — спросила Лера, рассматривая подвесной потолок со светодиодными лампочками. — Да, снимаем. Отчим говорит, что скоро начнет строить дом, но я как-то не верю. — Почему? — Ну, это будет означать, что мы здесь надолго. А я нигде в среднем больше двух лет не жил. — Думаешь, и в Москве не задержитесь? — Не думаю — уверен, но это не объяснить. Тим включил кофе-машину и достал печенье с мандаринами. — Можешь курить, если хочешь. — Серьезно? А если родители придут? — Ну, я вытяжку включу… и скажу, что это я накурил, мне можно. — Круто. — Ну да, мне многое разрешают, это как компенсация за то, чего я лишен. — Из-за переездов? — И из-за них тоже, — Тим не хотел говорить о себе, поэтому топорно перевел тему. — Что у вас с Сашей? Вы расстались? Лера, не ожидающая такого резкого перехода, несколько замялась. Но Тим почему-то внушал доверие, и она все-таки ответила на вопрос честно: — Если бы. То, что происходит, еще хуже, чем расставание. — Если сложно, не говори об этом. — Да нет, просто не думаю, что тебе интересно это слушать. — Если спрашиваю, значит, интересно. — Саша - козел. Тим усмехнулся: — Это я уже понял, могла бы не говорить. — Мы с ним очень долго сходились, он говорит, что влюбился в меня еще в пятом классе, когда я перешла в их школу. Типа, долго ходил вокруг да около, а потом набрался смелости и на прошлой новогодней вечеринке предложил мне встречаться. — И ты согласилась? — Да, сразу. Он мне тоже давно нравился, но все как-то не совпадало. А через пару месяцев после Нового Года он сказал, что любит… Мне первый раз признались в любви… Но разве тем, кого любят, изменяют в кабинке туалета стремного клуба со стремной блядью? — Он изменил тебе? — Да. — Он сам признался? — Если бы, — Лера сделала глоток из чашки с капучино, пенка которого давно осела. — А как тогда ты узнала? — Фотки. — Друзья постарались? — Да. Его сняли с ней в кабинке туалета, знаешь, как это бывает, когда друзья закрываются в соседней и палят все сверху. — Ужасно такое видеть. — Они, укуренные в хлам, сосутся там и … — Только сосутся? — На фотках да. — Но ты не знаешь, дошло ли до чего-то большего? — Именно. Он говорит, что ничего не было. Но эти фотки… Я не верю ему. Это гложет. — Еще бы… — Мы почти год встречаемся, а теперь отношения в пыль просто. — Но ты все еще любишь его? — Я его ненавижу. — Значит, любишь. — Не знаю, все можно разрушить, а любовь вообще хрупкая вещь. — Наверное? Не знаю. — Серьезно? Не влюблялся никогда? — Неа. — Правда? — Да. Это так странно? — Очень. Все вокруг только и думают о том, в кого бы влюбиться и пострадать, — у Леры настроение явно начало подниматься, что не могло не радовать Тима. — Мне не дано, наверное, чему я крайне рад, если честно. Чего только один твой вид стоит, я так же не хочу. — Ты прав, любовь — дерьмо. Все, кто любят — страдают, — Лера посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле. — Смотря что любить. — Это как? — Ну, если любишь человека, то без страданий тут не обойтись, но есть вещи, которые просто делают тебя счастливым, и это состояние даже лучше влюбленности: нет боли, и предательства можно не опасаться. Я думаю, это достойная альтернатива отношениям. — Что ты имеешь в виду? — Пойдем, покажу. *** Большая белая комната. Темная, плотная материя занавешивает окна. По периметру осветительные лампы. Мольберты, холсты и запах краски. — Что это? — Лера щурилась от яркого света, стоя в дверях. — Здесь я рисую. — Это твоя мастерская? — Yep* — Такая огромная. — Ну, я же говорил, что родители, как умеют, пытаются компенсировать мои лишения. — Они снимают квартиру с лишней комнатой, чтобы ты мог рисовать? — Да, сколько себя помню, всегда есть такая комната в наших временных жилищах. Лера прошла и, когда глаза привыкли к яркому освещению, начала рассматривать холсты. — Многие не закончены, — Тим пошел следом, наблюдая за реакцией Леры, периодически ловя на себе восхищенный взгляд. — Это чудесно. Они такие красивые. Особенно эта. Девушка остановилась у абстрактного рисунка, ее поразили цвета. Черно-фиолетовый фон и бирюзово-сине-аквамариновое нечто в центре, будто вихрь, воронка, всасывающая в себя все живое. — У нее есть название? — «Одиночество». — А говоришь, что в этом нет боли. — Наверное, я неправильно выразился. Я люблю рисовать, потому что так могу выразить все, что чувствую: боль, радость, мечту. Это больше, чем анестезия для души. Это любовь к себе, к окружающему миру в подлинном виде. Так я живу всю жизнь, так справляюсь со всем, что способно причинить боль. Лера коснулась пальцами холста, кожей ощущая плотные мазки. — Ты уже кому-нибудь показывал? — Нет. Пока это только для себя. — Большинство известных художников получили признание после смерти. — Намекаешь, что я умру в безвестности, как Ван Гог? — Он покончил с собой — это плохой пример. — А кто из гениев не покончил собой? — Да уж, проще перечислить тех, кто умер своей смертью. — Безвестность и суицид — так себе перспективка. А я всего лишь хотел показать, что любовь может приносить радость. — Извини, я мрачная сегодня. — Да ничего. К тому же гениальность и я — вещи несовместимые. В этом смысле я в безопасности, — Тим усмехнулся, пытаясь перекрыть неприятное ощущение, холодом заскользившее по спине. — Не знаю, что скажут истинные ценители искусства, но я считаю, твои работы прекрасны. Можно я еще здесь побуду, первый раз за день мне стало по-настоящему легче. — Конечно… Я могу подождать пока на кухне. — Нет, останься. Расскажи что-нибудь о них: когда какие были написаны, что чувствовал, что угодно… Просто поговори со мной. — Ладно…