Не замечай меня

Летнее солнце светило в окно, рисуя на сером больничном линолеуме узоры. Лежа в кровати, Тим отметил, что в этих лучах как никогда заметно кружится пыль, хотя в его палате только что сделали влажную уборку. Сегодня можно будет провести время на воздухе после затяжных дождей — должно быть, это приятно, Тим не знал точно, но помнил, что так должно быть, наверное... Он сейчас вообще мало что знал. Лечение длилось больше двух месяцев, он согласился на него добровольно, добровольно принимал антидепрессанты, добровольно посещал сеансы психоанализа, он был готов на все, лишь бы не покидать стен, за которыми его ждали они — люди реального мира. Родители, недруги и он. Тим хотел исчезнуть, спрятаться, слиться с окружающими его предметами всякий раз, когда приходили посетители, поэтому несколько недель назад он отказался вообще кого-либо видеть, особенно свою мать. Удовлетворив ее потребность, засев здесь надолго, Тим полагал, что теперь больше ничего ей не должен, и может, наконец, позволить себе долгожданную роскошь в виде ее хотя бы визуального отсутствия в своей жизни. Но, несмотря на молчаливые рассуждения и тихое желание почувствовать тепло солнечного света на собственной коже, он понимал, что сегодня вряд ли встанет с кровати, как вчера и позавчера… Последнее время ему постоянно хочется спать. Лечащий врач, совершавший утренний обход сегодня раньше обычного, предложил выйти на улицу. Тим лишь отвернулся к стене, пробормотав что-то в роде: — В другой раз. Двое медбратьев поставили на ноги и, накинув что-то ему на плечи, под указания врача куда-то повели. Медленно переставляя ноги, Тим не заметил, как оказался на заднем дворе больницы. Теперь его выгуливать будут, что ли, как старую собаку? «Ну и отлично, давайте походим». Каждый шаг давался с усилием, тело истощилось и не слушалось, а отказался он от пищи всего неделю назад. Его довели до старой беседки с облупившейся краской на досках и посадили на скамейку. Тим не заметил, как остался один, куда делись санитары и врач, его тоже не интересовало. Он смотрел на раскидистую крону отцветающей липы за ограждением клиники и почему-то вспоминал, как лез через забор Сашиного дома, чтобы незаметно пробраться в его комнату. Даже после пятидневного путешествия на границе своего адреналинового пика, невыспавшийся и измотанный, он все равно чувствовал себя бодрее, чем сейчас. Что он сделал не так? Почему старость наступила слишком быстро, ведь он и настоящей жизни-то не видел, за исключением той, что показал ему Саша. Странно, его имя больше не причиняет боль. Вообще никаких чувств, а если?.. Тим прикусил губу, слабый дискомфорт ощутился лишь тогда, когда на языке заиграл вкус крови. Видимо, что-то сломалось внутри, что-то отвечающее за чувства и эмоции. Видимо, это что-то просто перегорело от длительного и мощного напряжения и теперь отказывается включаться. Перманентный похуизм теперь его всё, но зато Тим знает, что выражение «счастье — это покой» — полная ересь. В его новый мир проникло что-то извне, и это что-то присело сейчас рядом с ним на скамейку, распыляя в воздухе, будто смертоносные вирусы, флюиды другой реальности, реальности, частью которой Тим теперь отказывался себя считать. — Не смотри на солнце, — Сашин голос пробился, будто через толщу воды, и Тим кожей ощутил, как ненасытный взгляд заскользил по его лицу. Обжег. Внутри что-то заискрило, заскрежетало и… замкнуло — механизм все-таки неисправен. Бледный, лицо заострилось, волосы отросли, едва заметная щетина на щеках и подбородке, на которую раньше-то и намека не было. Саша знает, что под мешковатой одеждой прячется исхудавшее до неузнаваемости любимое тело. Это понятно по совсем тонким, бледно-синим пальцам, которые сейчас сжимают рукава толстовки, натянутые до середины ладони. Саша не выдержал, накрыл рукой его руку, лежащую на коленке. — Привет, — едва слышно шепнул Легков. Чувства не ослабли, и сейчас он понимал это как никогда отчетливо. Во рту пересохло, а к горлу подкатил ком, когда Тим не шелохнувшись, молча, продолжил смотреть прямо перед собой. «Так… Что говорил врач», — мозг судорожно заработал. «Нужно что-то рассказывать, не молчать, наладить контакт». Собравшись с мыслями, Саша крепче сжал его пальцы в своей руке. Это и правда был его Тим, просто теперь все изменилось, он изменился. — У нас экзамены начались. Я не поехал сегодня на консультацию, чтобы увидеть тебя. Ты знаешь, сколько мы не виделись? Я знаю. Сказать? Не надо? В любом случае, для меня это слишком долго. Ты знаешь, я все исправил, того видео больше нет, его удалили почти сразу. Я рассказал про нас отцу, рассказал всем, что мы там вместе, что мы с тобой… — Саша тяжело вздохнул, будто со стеной общается, и слова все в пустоту, Тим даже, кажется, не дышит. — Я не могу так больше. Ты должен вернуться. Я люблю тебя, — как последняя попытка, прозвучали заветные слова, но ничего не изменилось, реакции ноль. — Ты слышишь? Я знаю, что не говорил этого раньше, даже не знаю, почему… Тим, — Саша крепче сжал холодные пальцы в своей ладони, — я не делал этого, я знаю, ты думаешь, что это был я, но я бы никогда так с тобой не поступил, я слишком дорожил тобой. И сейчас дорожу… Я хочу, чтобы ты вернулся, чтобы мы снова были вместе. — Кто? От его внезапного вопроса Саша вздрогнул. Голос звучал чисто, как обычно, правда, был очень тихим. Саша отвык от него, но первая реакция за все время разговора приободрила. — Если не ты, то кто это сделал? — Лера. Тим посмотрел на него, и этот взгляд не был взглядом сумасшедшего. В этом взгляде была работа мысли, интеллект и жизнь, будто прежний Тим смотрел из прошлого. — Лера? Ты показывал ей это? Саша хотел спросить, не сошел ли Тим с ума, но в таком месте подобное прозвучало бы нелепо. — Нет. Я ничего ей не показывал. После той вечеринки она приехала ко мне, и пока я спал, взяла мой телефон. Нашла, что искала, и выложила. Это ее месть за то, что был с тобой. — Ты был с Лерой той ночью? — вот, опасный вопрос, хотя на лице ни претензий, ни настороженной злобы, просто удивление, какое-то детское, слишком похожее на настоящего Тима. — Она пришла поговорить. Мы спорили, выясняли отношения, и в итоге она заснула, я не стал ее выставлять, хотя следовало бы… — Больше всего той ночью я хотел быть с тобой. — Тим… — Саша мучился тем, что не может отмотать время, как пленку, назад и все исправить. — Я не знаю, какие слова подобрать, чтобы выразить, насколько мне жаль. За каждое мое слово, за каждое тупое действие и бездействие — прости… Ты так нужен мне. Всегда был нужен. Вернись. В ответ лишь едва заметное движение плеч. — Вернись, прошу. В нашу жизнь, обратно в наш мир, мы же были счастливы… — Ты не понимаешь. Мне больше ничего не нужно, — Тим сбросил его руку со своей и, задрав рукав толстовки, вывернул запястье наружу. Сашиному взору открылся толстый, багровый рубец, начинающийся от запястья и разрезающий бледную, тонкую кожу до самого локтя. Следы швов и запах антисептика. Сверкая нездоровым блеском в глазах, Тим теперь прямо смотрел на Сашу. — Такой же я видел у родного отца на обеих руках. Такие же теперь у меня. Я знаю, что со мной будет, я видел, что стало с отцом. Тебе такое не нужно, поверь, такое не нужно никому. Я больше не тот милый, странный Тим, которого ты любил. Я проявился, болезнь не скроешь. Депрессивен, суицидален — теперь я понимаю, чего так боялась мать, она знала, что это повторится, видимо, слишком сильно я напоминал ей его. Как думаешь, почему она ушла от отца? По той же причине уйдешь и ты. Все рано или поздно уходят. Живи своей жизнью, Саш. Не приходи сюда больше, видеть меня таким — все равно что смотреть на руины своих надежд. Это больно, а я уже давно не хочу, чтобы тебе было больно. — Мне плевать на твои шрамы и болезни, которые ты пытаешься в себе откопать. Я знаю, Тима, ты ненормальный, ты странный, ведь ты художник, ты изначально мыслишь иначе, и это то, что я в тебе люблю больше всего, но ты далеко не псих. А то, что случилось… Мало кто вынес бы такое. То, что ты сделал, — объяснимо… Ты поправишься уже очень скоро, только сам себя не загоняй в угол. Я буду рядом, я вытащу тебя. И я буду ждать, сколько нужно, я хочу тебя ждать. — Дело в том, что я не хочу выходить отсюда, это то место, где я должен быть. Не нужно ждать меня. Ничего не будет, как прежде, ты должен отпустить прошлое и жить своей жизнью. Я ни для кого, я сам по себе — так было раньше, и так должно было оставаться. — Бред. И ты сам это прекрасно знаешь. Посмотри на меня, Тим, прошу, посмотри, — Саша взял в ладони его лицо, несмотря на солнце, кожа была холодной, как лед. — Я люблю тебя, и я тебя здесь не брошу, эта дыра не для тебя, мы выберемся вместе. Тим сильнее стиснул кулаки, зажимая в них края рукавов, он почувствовал, как от напряжения натягивается кожа вокруг шрамов. — Я не люблю тебя больше. Я больше вообще ничего не чувствую, — он убрал от лица его руки. — Я серьезно, Саш. Это конец. Смирись. — Я все равно буду приходить. Ты можешь делать вид, будто меня нет, можешь вообще на меня не смотреть, не разговаривать, но, пожалуйста, я хочу приходить к тебе. Просто… Я должен тебя видеть. Я долго ждал, чтобы мне разрешили визиты, а теперь ты сам меня гонишь, честно, я знал, что ты будешь говорить нечто подобное, но я верил, что смогу тебя переубедить. А сейчас ты говоришь, что не любишь, что все кончено, и дело даже не в том, что все это время ты думал, будто это я слил наше видео, — Саша нервно усмехнулся. — Нет, дело не в этом, а в какой-то надуманной, мать ее, болезни, которой у тебя никогда не было. И я теряю тебя снова, потому что ты так решил… сам, один, сидя в этих сраных стенах, все решил за нас. И ты хочешь, чтобы я согласился с этим, чтобы испугался каких-то там шрамов на твоих руках и дал заднюю. Я жизнь свою перевернул ради тебя, я изменился, всё изменилось, и не говори мне теперь, что ты решил себя здесь похоронить, потому что этого не будет. Я буду приходить до тех пор, пока ты не примешь решение отсюда выйти или пока я сам силком тебя отсюда не вытащу. — Ты уже раз сломал мой мир, и теперь, когда я выстроил новый, когда я успокоился, ты хочешь сломать и этот. — Ты не успокоился, не обманывай себя, ты просто под таблетками, которыми тебя здесь пичкают день и ночь. Ты успокоишься лишь тогда, когда все мне выскажешь, ударишь, накричишь, а потом трахнешься со мной, вот тогда тебя отпустит. А сейчас ты просто сидишь в беседке, едва живой от терапии, которую выбрала для тебя твоя мама, и пытаешься убедить себя в том, что кто-то в этом мире знает о твоей жизни больше, чем ты. Никто ни черта не знает, Тим, никто не может решать, как тебе жить, болеть или выздоравливать, и с кем тебе спать. Только ты делаешь выбор. Ты один можешь что-то изменить. Так измени это, просто позволь себе быть тем, кто ты есть. Ты пидороватый, до жути красивый, чокнутый художник, которого я до сих пор безумно люблю, и тебе не нужно от этого лечиться. — Я не рисую больше, Саш. Все кончено, я устал, не приходи сюда, или я сам откажусь от твоих посещений, — медленно поднявшись со скамейки, едва переставляя ноги, Тим пошел к больнице, и Саше не хотелось ему помогать, ему не было его жалко. Единственное, что Сашу беспокоило, так это то, что этой ночью он снова будет спать без Тима.