Stormfull Vals

Тот же вечер. — Хосок-и… — Тэхен выходит из ванной, вытирая полотенцем выбеленные волосы, встряхивая, периодически копной, для лучшей вентиляции. — Мне надо тебе сказать кое-что. Хоуп, развалившись сытым котом на кровати, скользит масляным взглядом по телу своего омеги, ощущая поднимающийся жар внутри. Не важно, что сексом они занимались всего полчаса назад — Хосок хочет Тэхена всегда. — Ты беременный? — Чон знает, что нет, предохраняются они всегда очень тщательно, но лишний раз «смешно» пошутить на больную для Тэ (о чем он не скажет Хосоку, потому что ссориться не любит) тему никогда возможности не упустит. — Нет, конечно. Мне надо переехать в свою квартиру на пару недель. Может, чуть дольше. Хосок не мигая смотрит на своего парня и с ужасом думает, что с плоскими шутками пора завязывать. Да и детей готов заводить хоть каждый год — это кажется сейчас менее страшным, чем потерять Кима. -Тэхен-а, ты что? Нет! Прости, я, честно!, больше не буду так говорить, и думать так не буду! — Хосок, путаясь ногой в одеяле, вскакивает с постели, хватая Тэхена за руки и прижимая к себе. — Не бросай меня, а? — Я вот думаю иногда, как мне достался такой альфа, за какие грехи? — Тэхен глухо бурчит в грудь Чона, потому что держат его ну очень крепко, кажется, он слышал хруст ребра. — Я не собираюсь бросать тебя, но съехать мне надо: мой донсэн приезжает через пару дней. — Дэхен? Зачем? — Посмотреть наш институт, ему ведь поступать на будущий год. Не могу же я брата оставить одного, он ни разу не был в столице, да еще и омега, вдруг что случиться? И сюда его приводить… Ну, сам понимаешь. Хосок понимает, конечно, и дело благое, но остаться без Тэхена на две, а то и больше, недели… Он просто не помнит как это: просыпаться не от теплого поцелуя в нос/щеку/висок, а от будильника; не прижиматься сзади к стройному любимому телу, пока тебе готовят завтрак, а делать его самому; не вдыхать самый нужный и родной, сводящий с ума запах своего омеги, а только думать о нем; не шептать в покрасневшее от смущения ушко о том, как сильно любит, каждую свободную минуту, а быть в квартире одному. -Тэ… Я же с ума сойду. — Хосок глубоко дышит во влажную еще макушку Тэхена, словно уже стараясь накопить в рецепторах как можно больше сладкого, любимого аромата, хотя омега еще здесь, и обнимает уже не стискивая, по-звериному, а бережно, но крепко, передавая всю свою любовь через эти прикосновения. — Мы же будем видеться в институте каждый день, дурачок, — Тэхен улыбается, пряча носик в изгибе шеи альфы, проводя языком по пульсирующей венке. — И у нас всегда есть мой кабинет, если что. — Но тебе все равно придется за эти два дня насытить меня собой наперед, — Хосок подхватывает Кима под бедра, опрокидывая смеющегося омегу на постель, нависая сверху. — Хосок-и, а куда мы положили те костюмы с Хэллоуина? *** Юнги возвращается домой после часа ночи, обнаруживая в квартире звенящую тишину и темноту. Он осторожно разувается, не зажигая свет, надеясь прошмыгнуть в ванную. Мыслями он еще там, рядом с Намджуном, который признался ему в любви перед десятками людей, не боясь ничего, так искренне, с такой болью в голосе и глазах, что Юнги совершенно четко понял, что тянуть дальше нельзя: он обязан все рассказать Чонгуку. Он любит Намджуна, как ни старался обмануть себя, убеждая, что Чонгук значит для него больше, это не так. Поэтому когда Ким на выходе из клуба прижал Мина к стене, остервенело целуя в губы, щеки, закрытые веки, шею, Юнги только и мог, что шептать «я люблю тебя». И это было не то бездумное, ведомое течкой и запахом истинного желание вперемешку с просьбами, это было абсолютно осознанное «я люблю тебя». Поэтому, витая в своих воспоминаниях, поджимая припухшие от поцелуев губы, Юнги не замечает темный силуэт впереди и даже не реагирует на запах перегара — весь в клубе и сам провонял. Повесив куртку на ощупь на крючок, Мин делает шаг по направлению к ванной, когда в коридоре зажигается свет, от чего первые секунды Юнги щурится, привыкая. — Как тренировка? Или конспект? Или что там у тебя еще? — Чонгук стоит, прислонившись к стене; Юнги отмечает расфокусированный взгляд альфы и бутылку в руке. — Чонгук… Ты что, напился? Какая муха тебя укусила? — Я спросил, кажется, как твоя тренировка. — Н-нормально… А в чем дело? — Юнги инстинктивно делает шаг назад, прижимаясь спиной к входной двери, где-то на краю сознания догадываясь, что Чонгук знает. — То есть, даже сейчас будешь продолжать врать, да, Юнги? После того, как я встретил твоих одноклубников в парке, хотя вы были «на тренировке». После того, как ты заявился в… Сколько сейчас? Во втором часу, с засосом, — Юнги неосознанно тянется рукой к шее, пытаясь прикрыть пятнышко, даже не зная, где оно, и есть ли вообще, — и будешь продолжать утверждать, что играл в баскетбол?! Чонгук со звоном разбивает о стену бутылку с остатками алкоголя, и Мин не улавливает момент, когда Чонгук оказывается рядом с ним, хватая за горло. — Чонгук, я хотел… Я все объясню, пожалуйста. Кукки… — Не смей! — удар кулаком в дверь, рядом с лицом Юнги. — Не смей называть меня так больше! Разве я сделал тебе что-то плохое, скажи, Юнги? Я правда любил тебя… А ты трахался с ним! Сколько? Месяц, два? А может как только перешел в институт? Я видел вас сегодня, даже в клубе был. Очень трогательно было, знаешь ли, — Чонгук смотрит на Мина слезящимися из-за алкоголя и злости/боли/обиды глазами, старается поймать взгляд Юнги, который омега упорно отводит, дышит в лицо теплыми парами спирта и табака, и у Юнги обязательно бы подошла тошнота к горлу, если бы его не пережимала сильная рука Чона. — Чонгук, пусти, пожалуйста, я расскажу, это моя вина… — Конечно, твоя. Чья же еще? Хотя, моя, пожалуй, тоже — не надо было связываться с такой шлюхой, как ты. Значит, тебе больше нравится как он тебя трахает, да? Сильнее? Может, ты любишь, когда грубо? А то я, дурак, все нежностями тебя… Ну так я дам тебе напоследок то, что ты любишь. Чонгук швыряет Юнги на пол и, не давая опомниться, срывает с него толстовку и майку, буквально разрывая на части ткань. Юнги никогда не был слабым, несмотря на обманчивую внешнюю хрупкость, но альфа, пьяный альфа, по умолчанию сильнее шокированного омеги, поэтому, хоть Юнги и старается отбиваться, выходит плохо. — Кукки, не надо, я прошу тебя… — у Мина по щекам текут слезы, он чувствует это случайно, когда попадает рукой себе по лицу. — Зачем ты делаешь это? — Заткнись! Зачем я это делаю? Зачем ты сделал все это?! — Чонгук седлает бедра уже обнаженного полностью омеги и наотмашь бьет по лицу, жалея ровно секунду о сделанном, а после переворачивает Юнги на живот, придерживая одной рукой, второй спуская штаны с себя, и, проведя пару раз рукой по члену, входит без подготовки в тело Мина. — Я делаю это, — толчок, — Чтобы ты, сука, — толчок, — Знал, как мне больно. Юнги знает. Он стонет и плачет, слыша, как сзади всхлипывает Чонгук, но продолжает насиловать, стараясь причинить как можно больше боли. Через пять бесконечных минут Чон кончает на спину Юнги, чтобы «не дай бог еще не родил от меня, паскуда», поднимается с пола, поправляя штаны. Чонгук утирает последние злые слезы, даже не оборачиваясь на Мина, обувается, хватает с вешалки свою крутку и только в дверях тормозит, пошатываясь: — Я вернусь завтра к вечеру, и не хочу видеть здесь ни тебя, ни твоих вещей. Ты меня понял, Юнги-хён? Альфа хлопает дверью, Юнги дергается от звука и у него начинается настоящая истерика: его трясет от боли, холода и рыданий, а еще от осознания, что он виноват во всем сам. Ни Намджун, ни Чонгук, только он — Мин Юнги. Юнги с трудом подтягивает колени к груди, сворачиваясь клубочком, чувствуя липкое между бедер (явно не семя Чона), его хватает на то, чтобы дотянуться до телефона в кармане джинс, которые Чонгук не отбросил далеко, и набрать единственный сейчас в памяти номер. — Алло? — Намджун-и…