Покажи мне снег

Я проснулась с твёрдым желанием верить в то, что родители ошиблись. Что они как-то неправильно поняли Саурона. Но разве же можно как-то не так понять то, что к не рождённому ещё ребенку ходит и нашёптывает что-то тот, кто прямо сказал, что жить они будут там, где велено и ребёнка они будут растить все вместе, потому что гномы как раса его не устраивают, а потому он хочет сделать из именно этого, случайно, по сути, подвернувшегося под руку ребёнка своё личное творение? В голове гудело. Женщина, с которой я провела вчера в телеге почти весь день, не считая редких остановок только затем, чтобы справить нужду, осторожно взяла моими руками тёплую деревянную кружку. Я думала о том, что могла бы рассказать им правду. Что в Мордоре, который они так спешили проехать, творится что-то, что даже я, прожив там всю жизнь, не могу понять до конца, что там уже много лет живут гномы, вроде бы по своей воле, но уйти они не могут, что их там очень мало, и я не знаю, что с ними будет теперь. Мысли отчаянно путались в какой-то жуткий узелок, пугающий своей непохожестью на порядок, в котором я жила всю жизнь. Сейчас родители, вполне возможно, пытались придумать какую-то ложь во спасение. Моё спасение. Они хотели сказать Саурону, что я сбежала совсем в другую сторону. Поверит ли... А своим случайным спутникам я сказала вчера, как велел отец, что отстала от своих, потерялась, плела с три короба, стараясь не запутаться. В общем-то, изображать жалостливый вид слепой потеряшки оказалось не так уж сложно, хоть и противно было до невозможности. Да вообще всё это было противно мне до тошноты. Я не знала, что буду делать дальше, когда и если попаду в Эребор. О, это спасительное слово. Каким-то образом — об этом родители уже не особенно думали, для них важнее всего было выпихать меня за врата Мордора — я должна была добраться до Одинокой Горы и разыскать сестру моей матушки — Уну. И, конечно же, она бы приняла меня с распростёртыми объятиями, просто оттого, что я сказала бы ей, что я дочь её давно потерянной и позабытой наверняка сестры. Если бы я вообще сумела добраться, разыскать и застать в живых. Вера в чудеса улетучивалась со скоростью звука, с той же бешеной скоростью, с которой вдруг перевернулось всё с ног на голову, и я не поспевала за этим ритмом. Сидя там, в своей по полочкам разложенной и тщательно отмеренной темноте, я могла рассуждать о высоких материях, о добре и зле свысока, не принимая участия ни в одном, ни в другом, считая, что меня не касается происходящее вне границ моего же собственного мирка. Сейчас же, оказавшись вне этих границ, за пределами берегов моего спокойствия, моего незнания, я боялась, боялась до ужаса. Меня насквозь пронзала реальность, которая продолжала казаться дурным, кошмарным сном. Что я делаю? Зачем, почему? — Ты бы пила бульон, пока горячий, — посоветовал голос слева. Здесь дул ветер. Сильный, порывистый и прохладный, совсем не те невесомые дуновения в Мордоре. Он вырывал пряди моих волос из ленты, которой я кое-как их перевязала. Это, кстати, оказалось сложнее, чем я представляла. А ветер хлестал меня моими же волосами по лицу, будто раздавал пощёчины. Мне всё равно отчаянно хотелось верить, и я собиралась верить до последнего, что это ошибка, чья-то злая шутка. — Так ты говоришь, твои в Эреборе, девочка? Я кивнула мужскому голосу. Посмотреть на них через способность кольца я догадалась почти сразу, хотя и без этого было понятно, что они не из этих мест, не те, кто мог бы вернуть меня обратно. Наверное, опасаться их причин не было, но я никогда не общалась с чужаками, а ведь именно чужаками для меня были эти гномы. — Ну, ты не переживай, одна теперь не останешься, — так же, по-простому, будто я и не незнакомка вовсе, хлопнула меня по плечу крепкая ладонь. — Напомни-ка своё имя, — попросила женщина. — Элурра, меня зовут Элурра, — повторила я в третий раз за последние сутки. Неужто настолько странно звучит? — Что-то я ни разу о тебе не слышала, — её тон стал подозрительным. Я поспешила повторить свою легенду, изо всех сил стараясь держать себя в руках, чтобы не выдать вранья. Ехала издалека со своими знакомыми, из-за того, что я слепая, я потерялась в одной деревне и найти их потом не смогла, а еду в гости к своей тётушке, чтобы, может быть, остаться у неё, если она, с высоты своей милости, конечно же, решит принять меня, а я, конечно же, буду делать для неё всё, что ни попросит, потому что больше у меня никого не осталось и очень плохо выживать в одиночку. Собственно, половина рассказа оставалась правдой, а я говорила так быстро, что даже если и выдала себя где-то дрожащим голосом — вряд ли они это заметили. — А тётку, значит, Уной зовут? — спросил мужчина, где-то дальше от меня. Я снова кивнула, не до конца поняв, откуда звучал его голос, выбрав направление наугад. Ветер продолжал путать мой уже бессмысленный далеко не хвост. — Это та, что ли, про которую говорят, что она самому Двалину отказала? — Кому она только не отказывала по слухам, да только я ещё кой-чего слышал, что у ней жених был, а пропал давным-давно. Сбежал поди, от такой-то бестии. Я перестала их слушать. Мнение о своей тётке я совсем не хотела складывать из сплетен незнакомых мне сородичей. Ветер наконец-то стихал. Вне Мордора всё оказалось совсем по-другому, совсем не так, как я ожидала. Да разве ожидала я чего-то вообще? Саурон, какие бы ни преследовал цели, всё же заботился о своих подданных. И всё же, вряд ли родители, да и Гамил... Им не было резона врать мне. Они врали мне, пожалуй, всю мою жизнь, но ведь не по своей воле? Или по своей... Я вспомнила, как несколько дней назад удивлялась страху, который чувствовала в них при появлении орков или "господина". Они считали, что спасают свои и мою шкуры. Я представила, как Саурон спросил бы у меня, добро ли это. Сейчас я могла ответить ещё меньше, чем обычно: времени на одиночество и раздумья у меня не было. Зато я чувствовала, как жарко пекло солнце, пока мы двигались вперёд. Мои попутчики разительно отличались от тех, кого я знала. Они были веселы, полны чего-то, доселе мне незнакомого. Я знала размеренность, аккуратность, тишину. Эти гномы ели руками на ходу, и чем дальше от Мордора мы оказывались, тем громче порой они запевали нестройным хором. Но они нравились мне отчего-то, даже вот такие, со своими абсолютно чуждыми и непривычными мне пристрастиями. Один из мужчин, я чувствовала и слышала, почти не расставался с трубкой. Он то и дело поскрипывал кожаным кисетом, сопел, набивая свою трубку пахучим табаком и пускал дым во все стороны, он выдыхал его, как я выдыхала воздух. Женщина с ними была всего одна, как я поняла из их разговоров — чтобы готовить еду и содержать мешки в порядке. Хотя вряд ли её можно было сравнить со служанкой, настолько лихо она управлялась с мужчинами, осаживая их порой откровенный и грубый юмор. Моя мама была совсем не такой. Хотя, теперь я уж и не знала, какой она была. Была бы. Я вновь отмела эти размышления, совсем не желая погружаться в них сейчас, тем более, что со мной вновь заговорили, предлагая ломоть хлеба с сыром. Я пожала плечами — почему бы и нет. И теперь тоже ела вместе с ними руками на ходу. Они менялись на телеге рядом со мной; сначала была женщина, потом она уступила место кому-то из старших, с зычным голосом, и я пару раз порывалась слезть на ходу с повозки, потому что меня немного пугали его размахивания руками, сопровождавшие каждую реплику и крепкие эпитеты, которыми он награждал своих спутников, всех знакомых и незнакомых и каждый встречный камень. Но с повозки мне спуститься не давали: наверное, переживали, что потеряют меня так же, как выдуманные до того попутчики. Посмеиваясь, женщина, которую, как я запомнила, звали Валдой, велела слезть моему громогласному соседу, потому что "расслабил булки, теперь дай передохнуть другим". Ко мне она скомандовала сесть мужчине по имени Ори. Этот оказался полной противоположностью своего предшественника — матом не ругался, руками не махал. Его голос был тихим и приятным, он предложил мне воды. Я с благодарностью приняла флягу из его рук, отпила немного, протянула обратно, повозка подпрыгнула на кочке в этот момент, и мне пришлось извиниться, ткнув флягой в Ори. — Ничего страшного, — в его тоне мне послышалась добрая улыбка. В общем-то, он отличался, пожалуй, от всех этих торговцев, явно не был одним из них. Я чувствовала, что он смотрит на меня — даже будучи слепой это не так уж сложно — понять, что кто-то тебя разглядывает. Спустя несколько минут он решился спросить: — Извини за такой вопрос, Элурра, но... Давно ты потеряла зрение? Я ответила мягкой улыбкой — такой вопрос показался мне от чего-то забавным. — Я и не находила его, я родилась слепой. Ори искренне удивился: - Надо же! Извини меня ещё раз, но я и сам вынужден таскать на носу пару увеличительных стёкол толщиной с большой палец. И в поисках решения своей проблемы очень много трудов различных лекарей изучил. Я знаю, что были и есть люди, которые рождаются с этим недугом. Но о гномах везде пишут одно и то же - изучены случаи потери зрения из-болезни, старости, многого другого, разного, но все это было даже не в детстве, ни одного случая рожденного слепым гнома! Извини, я так бестактен... Я поспешила заверить его, что он вовсе не бестактен, что он очень интересно говорит. Параллельно вспоминала слова Ниака, ещё одного гнома, который жил с нами в Мордоре. Он был самым старым из нас, его частенько подводила память уже тогда, когда я только вошла в сознательный возраст. И он тоже был слеп, но зрения его лишила как раз-таки старость. Ниак часто говорил, что я, наверное, вовсе не гном, что я слишком мала и слаба, что гном не может родиться слепым. Ему нравилось сравнивать себя и других сородичей с горной породой, камнями, которым все нипочём. А я, по его мнению, была слишком мягкой и на камень совершенно не тянула. Между тем, гном, который теперь ехал рядом со мной на повозке среди мешков, запахи из которых окутывали нас с ног до головы, не уставал удивляться: — И ты совсем не видишь? И не видела? Вообще ничего? Я качала головой на каждый его вопрос. — Совсем вообще ничего. Я представляю, могу представить некоторые вещи. Я могу по-своему, руками, видеть лица, представлять рост тех, кто рядом, например. Могу делать какие-то свои выводы о мире по звукам, запахам. Ори помолчал с минуту. И больше вопросов не задавал, он придумал развлечение, которое затянуло нас обоих. Он рассказывал мне о том, что видел, о том, мимо чего мы проезжали. О том, что белые пушистые облака похожи на вату, но наощупь они мокрые и холодные. И обязательно уточнял у меня, знаю ли я вату наощупь, могу ли представить воздух в теплице, я могла. О том, что деревья по обе стороны дороги стоят всё реже и реже, что они здесь высокие, выше даже, чем если троих гномов друг другу на головы поставить. А потом с задумчивой грустью он протянул: — Ты ведь, наверное, не можешь читать. Ходят слухи, что в некоторых краях есть книги для тех, кто не видит, но даже если это правда, таких книг должно быть ничтожно мало. Говорить ему, что читать я умею, и что книги у меня есть... были, я не стала. Как и то, что с недавних пор я все-таки могу кое-что видеть. Почти ничего для того, кто постоянно видит и может читать, пусть даже и с помощью увеличительных стекол. И очень, слишком много для того, кто всю жизнь прожил в темноте. Несмотря на то, что именно этот мужчина располагал к себе больше остальных и ему очень хотелось доверять, я крепко держала в голове наставление родителей никому не говорить о том, откуда я на самом деле и обо всем, что там происходит. — Я жрать уже хочу так, что готов кому-нибудь из вас ногу откусить! — выдернул меня из размышлений тот самый зычный голос с плохими манерами. Валда резко его осадила: — Терпи и не ной, лапуля, тут по пути у нас деревня, через часок будем там. И пообедаем, а повезёт — глядишь, и продадим что. Перечить и отвечать ей вообще никто не стал. За полдня мы почти не останавливались, и даже мне, передвигающейся с сомнительным комфортом, хотелось передохнуть от дороги. Украдкой, надеясь, что никто не заметит, я вновь примерила кольцо, прямо так, не снимая его с шеи и изо всех сил притворяясь, что просто чесалась. В общем-то, я действительно, имея привычку мыться хотя бы раз в день, начинала почёсываться. Особенно страдало лицо, я физически чувствовала налипшую на него дорожную пыль. Ори чихнул, наверное, уже в сотый раз. Специи в мешках всю дорогу щекотали нам носы. В этот момент я успела взглянуть на него. Мне хватило мгновения и, конечно, я рисковала обнаружить свою игрушку. Но везение оказалось на моей стороне: кажется, никто ничего не заметил. Пятно, которое я увидела на месте своего соседа по повозке, было не таким, как у торговцев — те хоть и светились, но каким-то тёмным серым светом. Ори был похож на маму. Наверное, поэтому мне сразу захотелось говорить с ним, с первого его слова. Я чувствовала в нём что-то родное — спокойное и упорядоченное. Когда уже и у меня неприятно заурчало в животе, я услышала от остальных, что мы въехали в деревеньку. И снова пришлось отгонять мысли о родителях. Меня не оставляла мысль о том, что теперь будет с ними, с нами. Мне усердно не хотелось верить в навязчивое убеждение, ощущение того, теперь я брошенный, никому не нужный котёнок. Деревня воняла. Откровенно, сильно, побуждая окунуться головой в мешок специй, принадлежавший торговцам, лишь бы не чувствовать запахи вокруг. Она воняла тиной, рыбой, туалетом, что уж там. И вместе с этим вокруг вились ароматы готовящейся еды, наверное, из жилых домов — ведь сейчас должен быть обед. Однако после такого изобилия запахов есть мне немного расхотелось, к такому я не была готова. Дома не было ничего подобного, если пахло едой, то она лишь перебивала ароматы травы, цветов, ничего. Свежего воздуха. Раз в неделю — выстиранного матушкой белья. То и дело слышались смех, ругань, крики, разговоры — отовсюду, тоже всё вместе. Это действовало на меня ещё сильнее размазанных картинок, которые я видела, надевая кольцо. И, с одной стороны, мне бы очень хотелось увидеть, что происходит вокруг, быть может, на вид картина была не столь пугающей. С другой — впервые так отчаянно захотелось плюнуть на всё и вернуться домой. Тут же разум сам собой предложил разумный довод тому, почему я должна взять себя в руки и перестать трястись. И это была даже не мысль о пожилом "женихе", не настолько это меня пугало, как другое. Если вернусь — лишусь возможности, которую начинаю осознавать. Возможности решать самой. =/= Мои попутчики решили пообедать в местном заведении, хозяйка которого довольно нелюбезно объявила, что на обед есть суп из потрохов и рыбное заливное. Туалетом в заведении не пахло, тиной тоже. Пахло подгоревшим хлебом и сыростью. Суп оказался премерзким как на запах, так и на вкус. Но я не привыкла ругать неудавшуюся пищу вслух. В отличие от торговцев. Меня усадили за деревянный стол, и, наверное, он был достаточно большим, потому что они сидели здесь же, все вместе. И громко недовольствовали. Пожалуй, слишком громко, так, что мне уже становилось неудобно перед хозяевами, особенно при мысли о том, что тот, кто это готовил, может слышать этот поток грязи в свой адрес. — Руки бы выдернуть и из них нормальный суп сварить! — бухтел тот, про которого я к тому моменту решила окончательно, что какие бы то ни было манеры и элементарный этикет ему не знакомы вовсе, как понятия даже. — Нет, ну невозможно же в рот набрать, не то, что глотать! — поддерживал его другой. Валда не отставала от них, хоть и была менее многословна и щедра на эпитеты: — Невероятная дрянь. Конечно, я была с ними согласна целиком и полностью — суп был дрянной и невозможный. Но мне вдруг стало настолько неприятно, мне отчего-то казалось, что у повара, должно быть, выдался тяжелый день, только и всего, разве же стоит его наверняка случайная неудача такого потока ругани. И я позволила себе влезть, негромко, боясь, что и на меня сейчас вывалят ушат чего-то подобного: — А мне кажется, что суп вполне сносный. Если распробовать как следует, даже вкусный. Я раньше такого не пробовала, очень необычный вкус, может быть, если добавить немного соли... — я бессовестно врала, надеясь, что не краснею при этом. Но вдруг случилось то, чего я ожидала меньше всего. Перестав кричать, Валда отозвалась первой: — А вообще, — она шумно хлебнула с ложки горячую жижу, — девочка права. Что-то мы, мальчики мои, зажрались, суп-то вполне себе пригодный для обеда, да и горячий! Её поддержал Ори, а следом и остальные, прекращая разговоры и только громко постукивая ложками о миски. Спустя несколько минут двое мужчин загрохотали скамейками, поднимаясь из-за стола, и заявили, что сменят тех двоих, которых оставили торговать неподалеку. Ори тихонько предложил мне пойти с ними, я согласилась. Он рассказал мне, что почти в каждом селе, где они останавливались, двое гномов всегда оставались с повозкой, но не просто стерегли её, а оправдывали то, кем являлись — проще говоря, торговали везде, где только находилось больше трёх людей, гномов, кого угодно. Разворачивали мешки, предлагали каждому случайному прохожему попробовать товар — самые разные травы и специи. Сначала объявляли неоправданно высокую цену, а после потихоньку сбивали её до неприлично низкой. Конечно, по пути у них почти ничего не покупали, рассказывал Ори, но от этого никто особо не страдал: всё равно все эти мешки предназначались для торговли в Эреборе, а по пути они продавали ну просто потому, что они торговцы и по-другому им никак. Я слушала гнома очень внимательно, сидя рядом с повозкой, возле которой громогласный мужчина уговаривал какую-то женщину взять хотя бы мешочек кардамона: "Задаром же почти, я ещё шалфея сверху положу!" Женщина так же хамовато отказывалась, пытаясь сторговаться ещё и на пучок базилика. Среди бесконечных запахов из мешков на телеге, приятно перебивающих вонь деревни, я вдруг услышала тихий шелест и почувствовала знакомый и тёплый аромат из детства. Долго думать не пришлось — анисовые конфеты я бы узнала, даже если бы Ори не спросил: — Ты любишь конфеты с анисом? Жевательные. Я очень любила. И с удовольствием взяла у него одну продолговатую мягкую палочку. Засунула ее конец в рот и с удовольствием откусила, наверное, не меньше половины разом. Ори, кажется, наблюдал за мной, он спросил: — Этак я начну сомневаться в твоём существовании! — и засмеялся. Я удивленно спросила, почему. — Помимо прочего, тебе удалось на корню прервать то, что запросто могло закончиться дракой. Просто парой фраз угомонила торговцев, это ж невидаль! И анис любишь, я только троих ещё знаю, кого с него не воротит. Редкость, в общем. Я только хмыкнула в ответ, снова кусая конфету. Вообще-то, мама с папой тоже эти конфеты терпеть не могли. Мама так всегда жаловалась, что "эта гадость" теперь на всю кухню воняет. А мне нравилось.