Покажи мне снег

Чего хотелось больше — пока оставалось загадкой. Вариантов-то, на самом деле, было не так много: спать, врезать Кили, врезать хоть кому-нибудь. Не потому, что действительно имелся повод для драки, а потому что казалось, что это решит хотя бы одну из проблем. Например, заставит братца, присевшего на ухо всем своим давно уже не детским весом, развернуться, уйти и решать свои проблемы самостоятельно. Фили торопился, времени было в обрез. Вот буквально добежать до ювелира в квартале ремесленников, всучить ему порванную цепь на починку и со всех ног гнать обратно, к дядюшке, который ждёт его, вообще-то уже сейчас. — Я всего на пару часов! Ни на минуту не задержусь! — упрямствовал в своих уговорах младший. Фили тяжело вздохнул: — Хрен тебе. В последний раз час растянулся на полдня. Торин с матерью буквально съели мои уши, ты понимаешь, дубина? Я не собираюсь из-за твоих глупостей опять выслушивать, какой я неудавшийся, что не могу братцу пример подавать, Кили, ну ё-моё! Кили же только фыркнул в ответ что-то там про то, что он ещё покажет какой-то там хрен. Ну само собой, ему не требовалось постоянно находиться при короле, как раз ему-то досталась роль принца такого, каким хотел когда-то стать Фили. В общем-то, даже и за свои вечные пропадания "неизвестно где" — конечно же, неизвестно только для их величества и матушки — он ничего, кроме просьб быть немножечко ответственнее, не получал. Нет, было очевидно и понятно, что наследный принц должен куда больше. Причем неважно, что и кому. Просто должен, и всё тут. И ни мать, ни дядя в этом виноваты не были, просто вот так вот получилось. — Слушай, ну чего тебе стоит, а? Меня Тауриэль в Дейле уже ждёт минут десять как. Ну не будь ты бараном, прикрой. Ничего, кроме очередного тяжкого вздоха, из себя выдавить не получилось. Почему вот так? Женщины эти... Кругом одни женщины: ни пройти, ни продохнуть. Кили с этой своей эльфийкой, ну вот надо оно ему, а? Фили помотал головой, вряд ли отвечая на вопрос: отвертеться от твёрдо настроенного испариться на пару часов из горы Кили возможным уже почти не представлялось. Скорее это был жест отчаяния. Аста вот тоже наседала со всех сторон. То обед, то какие-то прогулки непонятные. На все эти её приглашения Фили отвечал вежливым, но твёрдым отказом. Может быть, если бы голова была поменьше забита, он бы и сходил на обед с её родителями в их дом. Может быть, все друг другу понравились бы до потери памяти и, взявшись за руки, они с Астой потопали бы жениться, пировать, заводить себе кучу детей, внуков, и... От собственных мыслей он глупо то ли хихикнул, то ли хрюкнул, заставив младшего недовольно занудеть: — Чего тебе смешно, а? Чего смешно-то? И конечно же, именно в этот момент, вот именно в этот, когда он уже почти готов был расслабиться до возможного предела, отпустить брата на все четыре стороны, спокойно отдать цепь ювелиру, спокойно вернуться к Торину, немного позже так же спокойно выслушать порцию недовольств в свой адрес из-за того, что младший брат не набрался где-нибудь ответственности, шлёпнулась с громким плеском последняя капля. Капля в виде той самой малахольной девчонки, на которую в потёмках по пути на кухню он налетел вчера вечером. В этот раз она впечаталась в него самостоятельно, несмотря на то, что переходы между кварталами были очень, ну просто очень хорошо освещены. Впечаталась, отпрыгнула, скорчив испуганную физиономию, будто загнанная овца, и шлёпнулась на пол, тихонько ойкнув. Фили не выдержал и, стараясь не сильно повышать голос, грозно высказал: — Опять ты! В самом деле слепая, что ли... На девчонку он почти не смотрел, смотрел вперёд, тут же размышляя, сколько драгоценного времени у него отнимет всё вот это: столкновение, лишние слова, эти широкие жесты Кили, который тут же ринулся поднимать белобрысую клушу, глядя при этом на брата и бормоча: — Дурак что ли совсем, вашество? Свои-то зенки разлепи. Фили бросил взгляд на девушку — она смотрела куда-то сквозь проходящих и удивлённо оглядывающихся гномов, сквозь камень, да вообще сквозь всё. А глаза были удивительно, невозможно светлые. Принцу захотелось с разбегу воткнуться головой в стену — девочка действительно была слепа. Однако извинения, которые он уже было собрался из себя выдавить, опередил младший: — Вы уж простите моего братца недалёкого, барышня, его, наверное, стоит проверить у лекаря на предмет какой глазной хвори. Вот, возьмите... Скрестив руки на груди, Фили наблюдал за расшаркиваниями, вполне обычными для Кили. Тот достал из кармана сахарного петушка на недлинной деревянной палочке. Всё бы, в общем-то, и ничего. Только Кили не был особо аккуратен и таскал порой в карманах что попало, в основном — еду. Печенье, семечки, сухари, бублики... Вот и петушок был. Красивый. В шелухе, крошках и прочем мусоре. Младший начал украдкой сдувать и кое-как пальцами пытаться смазать всю эту гадость, вышло плохо, но стало определённо лучше. Он пожал плечами и всучил леденец девушке: — Возьмите, пожалуйста, леденец — это петушок на палочке. Вы такие пробовали? Вкуснее, чем в Дейле их нигде не делают! И извините нас, ещё раз, хорошего вам дня! Он учтиво кивнул головой ошарашенной и продолжающей молчать девице, Фили закатил глаза — какая дурь, а. Клуша отшатнулась от них, крепко зажав в руке сомнительное угощение, и отправилась дальше своей дорогой, пробубнив что-то себе под нос на прощание. Фили вновь рванул с места: драгоценные, драгоценнейшие минуты улетали с невероятной скоростью. Теперь лёгкой взбучки от их величества точно не избежать. И ещё один тяжкий вздох, когда брат запел свою песенку с самого начала: — Фили, ну прикрой, ну правда, ну два часа! Я сам тебе за пирожками ночью бегать буду, если задержусь, зуб даю! Это напоминало что-то из детства. Дай мне свою печеньку, она последняя, а я так её хочу, ну пожалуйста, я тебе в другой раз свою отдам. Фили махнул рукой: — Всё, всё! Иди уже, иди, куда хочешь, скажу, что у тебя голова болит, живот болит, понос, что-нибудь обязательно скажу, прикрою, только оставь ты меня в покое! Кили благодарно ткнул его кулаком в плечо, развернулся и помчался на выход чуть ли не вприпрыжку. Пожалуй, подумал наследный принц, наконец-то дойдя до ювелирной мастерской, ещё один, самый последний тяжкий вздох сейчас лишним совсем не будет. =/= Только отойдя, вернее, почти отбежав от этих двоих хотя бы на несколько шагов, я рискнула поглядеть на них с помощью кольца. Обернулась украдкой, понимая, что теперь вряд ли их найду, но светлых пятен оказалось куда меньше, чем я ожидала увидеть. Впрочем, тёмных среди смазанного коридора я тоже не видела, только потускневшие, серые, некоторые светлее. Да и не пятна уже, а что-то более чёткое, словно расплывающиеся силуэты, очертания, вроде тех, что я трогала на картинках в своих книгах. Я замерла на пару секунд, пытаясь угадать, какие из них могли бы быть двумя, судя по голосам, вполне молодыми гномами, от которых так приятно пахло жасмином. И в этот раз, когда я сняла кольцо, отголоски картинки перед моими глазами сохранялись даже дольше, чем тогда, когда я добиралась сюда с торговым обозом, на который напали разбойники. Как же оно действовало? Дома, перед самым побегом, мне показалось, что я поняла, это было похоже на то, про что говорят "осенило". Быть может, так оно и было — кольцо помогало мне видеть, может быть, именно этого хотел Саурон. Но видела я всё равно по-своему. Я брела уже куда медленнее, чем сразу после столкновения с теми братьями. Раздумья требовали избавиться от всякой спешки, да и куда мне сейчас было спешить. Дорогу я, несмотря на свои опасения, запомнила хорошо, тётушка явится проверить, добралась ли я, только через пару часов... Торопиться определённо смысла не было. Если родители не придумали ту историю, если не солгали — хотя какой, ну какой мог им быть резон врать, обманывать меня? Они растили меня честной, правильной во всех отношениях. И вдруг бы пошли наперекор всем своим принципам — какая глупость. Но если так, то возможно, то, что я видела при помощи кольца, было отголосками влияния Саурона на меня. Он всю мою жизнь мягко, осторожно, делая это так, чтобы казалось, будто это я сама, но убеждал меня принять его понятия добра и зла в этом мире. И теперь я видела именно это: добро, зло, всё это в тех, кто окружал меня. И вряд ли тусклость светлых пятен означала то, что их обладатели понемногу обращались ко злу, отчего-то я была твёрдо уверена, что это нечто совсем иное. В любом случае, я всё больше начинала радоваться тому, что больше никакой наставник подобного влияния на меня оказывать не станет. На тот момент мысли о возвращении домой меня уже совсем не посещали, мне очень понравилась моя новообретённая родственница, я была рада тому, что так быстро смогла получить работу. Может быть, я могла бы устроить совсем не такую жизнь, к которой меня готовили с рождения. Может быть, новая должна была быть куда лучше. =/= Уна не явилась ни через два, ни через пять часов. Ну, или я совсем потерялась во времени. Вполне благополучно добравшись до дома и пару раз тыкнув мимо замочной скважины, я всё же попала внутрь, немного побродила, изучая руками скромную обстановку. Зайдя на кухню, попыталась найти что-то съедобное, в одном из шкафов обнаружила какие-то сухари. Съела пару штук и продолжила своё путешествие. Дом тёти был небольшим, дверь в одну из комнат — я решила, что это её спальня — была плотно прикрыта, и я не стала заходить туда. Рядом была та, что досталась мне. Не успев изучить как следует обстановку в первый вечер, я сделала это сейчас. В углу обнаружилось узкое зеркало во весь мой рост. Моя кровать дома была огромной — на ней мы могли спать вместе с мамой, и ещё двое таких же влезло бы. Моя новая кровать едва позволяла мне ворочаться так, как я привыкла — с боков на живот и обратно. Кресло с местами протёртой тканевой обивкой пахло старостью, но не противно, как иногда это бывает, а, скорее, просто пылью с примесями. Немного покосившаяся прикроватная тумбочка... И, в общем-то, всё, если не считать окна, которое, как я полагала, выходило на галерею и открывало вид на площадь. Я попыталась, стоя возле него, надеть кольцо, но хоть сколько-то прилично мне удалось разглядеть лишь кусок рамы. Я не знала, сколько прошло времени к тому моменту, как я, обойдя дом один раз, вспомнила слова тётушки о том, что ей бы пригодилась моя помощь в протирании пыли. На кухне нашла тряпку, она была ещё немного влажной, и отправилась по второму кругу. В прихожей стояла одинокая вешалка — этакий столбик с крючками для верхней одежды — да небольшая полка для обуви. Дальше была столовая; я протёрла шкаф со стеклянными дверцами снаружи, внутрь лезть не решилась, ведь там мог быть какой-нибудь фарфор, к примеру, а я запросто могла побить всё, даже, наверное, будучи зрячей. Пожалуй, тот гном очень точно выразился в первую нашу встречу: клуша. Я улыбнулась сама себе, проведя тряпкой по столу и приступая к трём стульям вокруг него. Это было правдой, пожалуй, я никогда не отличалась ни грацией, ни чем-то подобным, запросто могла упасть на ровном месте, просто потеряв равновесие. В детстве матушка постоянно охала, когда я возвращалась с прогулок в шишках и ссадинах. Протёрла деревянную спинку софы, что стояла здесь же, направилась в кухню. Но там, конечно, всё было идеально. Несмотря на то, что дома Уна готовкой себя не утруждала, кухню свою она содержала в идеальной чистоте. Хотя, надо думать, не так уж это и сложно, коль не готовить. Закончив своей спальней, я отложила тряпку на тумбочку и улеглась на кровать, свесив ноги на пол. Не заметила, как задремала, как вернулась тётушка и заботливо закинула мои ноги, по прежнему свисающие с постели, на неё, накрыла сверху тонким пледом. Не заметила, как и сама Уна отправилась спать - ведь уже была глубокая ночь. Я видела совсем другие сны в эту ночь. Даже не так — я видела в эту ночь. Два раза я просыпалась, резко усаживаясь и проверяя, не продела ли случайно палец в кольцо, что висело на шее. В первый раз сняла его и положила рядом, на тумбу. Во второй несколько минут не могла сообразить, куда оно делось. Сны были сумбурны, в них были разные голоса, разные запахи. Но я видела редкие всполохи света, и это пугало и одновременно как-то воодушевляло. А проснувшись, я убеждала себя в том, что это лишь игра моего уставшего подсознания, просто шутка измученного переездом, обустройством, переменами мозга. Ложилась обратно и вновь видела эти тусклые вспышки. Однако проснулась я хорошо отдохнувшей и в приподнятом настроении. Уна невесть откуда принесла мне новую, а может, и не новую, но свежую и целую одежду взамен моей потрёпанной путешествием. Она крикнула об этом из кухни, когда услышала, как я врезалась в переставленное ею же кресло. Одежда была на нём. Я сменила платье, вышла к тётушке. Мы вновь позавтракали, сегодня молча. И вновь сыром и квасом. Может быть, есть смысл в том, чтобы поучиться у неё готовке. Но об этом я решила подумать позже: все, чего мне хотелось сейчас, так это приступить поскорее к работе. Из дома мы вышли вместе, провожать меня тётя не стала, только напомнила, куда идти. Ей нужно было совсем в другую сторону. Убедилась в том, что я взяла с собой свой ключ от дома. Распрощавшись с ней, я чуть ли не вприпрыжку понеслась в гончарную мастерскую. Когда я вошла туда, наверное, с самой глупой улыбкой в мире, внутри уже было жарко, должно быть, Бранн пришёл ещё на час-два раньше, а меня для первого дня пожалел. Он с кем-то говорил в глубине мастерской, какой-то мужчина задавал вопросы, гончар отвечал своим недовольным, немного гнусавым голосом. Спустя несколько минут тихих препираний, пару громких возгласов от обоих и один крепкий удар по деревянному столу, они замолчали, и я услышала их приближающиеся шаги. — О, явилась-таки, — буркнул Бранн в мою сторону, я отшмыгнула от двери, возле которой стояла всё это время. — Так, Бранн, — заговорил мужчина, — я надеюсь всё же на твой здравый смысл. Сам знаешь, старый хрен, я б к тебе не пошёл, не будь ты лучшим из местных гончаров. Мне нужны мои горшки завтра утром. — Всё, всё! Будут тебе твои горшки, топай уже, не то ручки вовнутрь им приделаю. Мужчина хмыкнул и вышел за дверь. — Подумать только, тридцать горшков! Семь утра! Тридцать! И этот ещё со своим... Как же, лучший гончар. Да никто в здравом уме в семь утра такие заказы не возьмёт! Совсем они с ума посходили. Я терпеливо ждала, что он пояснит хоть сколько-то понятнее свои причитания. И он объяснил: — Ты, девочка! Как бишь тебя... Запамятовал. — Лурра, — подсказала я. — Да, точно. Ты горшки лепить умеешь? Или только вазочки ваяешь? Этот прохвост заказал у меня тридцать, подумай только, тридцать горшков для жаркого в свою свинарню! — Свинарню? — опрометчиво переспросила я. — Он называет это закусочной! Но свинарня и есть, самая натуральная! Она там, внизу. Воняет вечно из неё хуже даже, чем от свиней. Те хоть чистоплотные! Горшки ему... Так умеешь или нет? Я энергично закивала головой, боясь сморозить ещё что-то лишнее и разозлить гончара больше. Но он вдруг удивительно спокойно ухватил меня под локоть, подведя к кругу, обозначил длинную узкую столешницу справа, на которой под влажными тряпицами кривыми комьями отдыхала глина. Набрал для меня неглубокий, но достаточно широкий таз прохладной воды и велел приступать. Сам мастер сказал, что пока займётся другим заказом, его тоже хотели забрать завтра. Уточнять он не стал. Я же вдохнула поглубже и приступила с радостным предвкушением — отделяла от кусков небольшие комья, мяла, шлёпала, центровала, жала ногой на маховик и формировала горшки: один за другим, один за другим. Снимала, подсушивала, зачищала, приступала к следующему. В голове сама собой закрутилась мелодия, та, что напевала матушка в наши семейные вечера. Тридцать, так тридцать.