Покажи мне снег

Три дня, загруженных работой с раннего утра до позднего вечера, пролетели куда быстрее, чем я могла бы представить. В первый я ввалилась домой, когда там уже была Уна. Она наспех накормила меня запеканкой, принесённой для меня же с королевской кухни, спросила, всё ли прошло хорошо, я кивнула, не в силах разговаривать и едва доплелась до постели. Однако на второй день я поднялась даже раньше тёти и, быстро перехватив остатки недоеденного ужина, убежала в мастерскую. Как и обещал, утром явился за горшками владелец заведения. Горшки я за первый день вполне успешно успела вылепить, Бранн обжег их, хмыкнув, что я, для слепой очень даже неплохо справилась. Немного позже заходила женщина с просьбой сделать ей два кувшина под вино, потому что её нерадивый муженёк побил те, которые у неё были, и которые она, несчастная, так любила. Наспех пообедав принесёнными Браном из "свинарни" колбасками, которые, к слову, оказались очень даже вкусными, я взялась за один кувшин — вторым изъявил желание заняться мастер. Удерживая руками появляющееся под ними очертание кувшина, я отгоняла непрошенные мысли о доме и Сауроне. Он мечтал быть творцом, создающим новый, лучший мир без пороков и несовершенств. Возможно, чему-то необходимому, действительно нужному, я всё же научилась у него. Если я делала что-то — будь то работа за гончарным кругом или, к примеру, с недавних пор самостоятельное плетение кос — я делала это максимально, соответственно своим возможностям и умениям, максимально хорошо. За станком я постоянно проверяла, крепко ли насадила ручку на тулово кувшина. Не упустила ли истончившийся участок в дне. Ровно ли выходит, со всех ли сторон одинаково. Наверное, даже если бы вдруг я прозрела и видела настолько же хорошо, насколько видят орлы, я бы всё равно больше доверяла руками. Мне казалось, что глаза могут упустить что-то, крошечную неровность, выемку. Руки этого не пропустят, пальцы способны нащупать любой изъян. В любом случае, я по-прежнему не видела ничего, кроме того, что показывало мне кольцо, когда я его надевала, и всё более частых и ярких вспышек в своих снах. Бранна, пыхтящего в другом углу над вторым кувшином, отвлёк очередной клиент. Его голос, когда он спросил, готов ли заказ, показался мне знакомым, и гном подтвердил это, обратившись ко мне, пока гончар ходил в подсобку, недовольно бормоча под нос про всяких, которые тут ходят и работать мешают, горшок им всем ручкой вовнутрь. — О, так ты теперь тут! Ах да, извини, — спохватился, наверное, вспомнив, что не вижу его сейчас так же, как не видела и тогда. — Как петушок, попробовала? Ответить я не успела — Бранн вернулся. Гном, от которого пахло жасмином, спросил, не найдётся ли у гончара какой-нибудь обёртки, хоть бумаги. — Ишь ты, как заказывать эту срамоту, так всё в порядке, а как волочить её восвояси, так бумага им нужна... — бурчал мастер, роясь на полках, вряд ли чтобы обидеть заказчика. Это я уже поняла — действительно обидеть Бранн никого не намеревался. Просто он сам по себе был таким, как Уна была деловитой и острой на язык, как я была несмелой и неуклюжей. И, честно признаться, он нравился мне всё больше и больше. Лишнего он не говорил, просил только того, что я и так должна была, устроившись к нему, кормил обедами и с каждого заказа даже выдавал мне по монете. Вот и сейчас, едва другой гном ушёл, расплатившись и забрав неведомую мне "срамоту", гончар стукнул монеткой о столешницу рядом со мной. И мы продолжили заниматься кувшинами. Кувшинами, тарелками, горшками и горшочками — работы оказалось предостаточно, в этот и следующий день то и дело заходили клиенты, то сетуя на собственные руки-крюки, то ругая шаловливых детей, то браня перебравших посетителей. Но вечером следующего дня, когда я взялась формировать чайник — его хотели забрать через день, но я решила вылепить сегодня — наш размеренный поток работа-заказ-работа прервал вихрь, с разъярёнными воплями ворвавшийся в мастерскую: — Старый ты хрен, у тебя голова на месте или убежала куда, а?! Бранн неожиданно ойкнул с несвойственным ему испугом, что-то звонко упало на деревянный пол в той стороне, где он работал, я невольно дёрнулась всем телом — нога сорвалась с маховика, руки соскользнули с кома. Пытаясь удержать его, я судорожно придавила глину одной рукой, но круг ещё вертелся по инерции, и мои действия привели только к тому, что она размазалась по станку, щедро шлёпнув несколькими мелкими кусками вокруг — в том числе и на меня. — Это мода, что ли, новая — хрены лепить? Ладно братец мой непутёвый, молодой, у него мозгов только на такие шуточки и хватает — ты чем думал, тем хреном, который лепил, что ли, ваятель? Теперь уже я, ойкнув, свободной рукой ухватилась за то, что стояло ближе всего — это оказался мой таз с водой. И конечно же, я уронила его, расплескав воду по полу. Голос, недовольный, уставший, пусть даже и громко оравший сейчас, я узнала сразу. А ещё я поскользнулась в образовавшейся луже, переступив с ноги на ногу, когда потянулась за тряпкой. И я просто не могла, как бы ни смешно мне самой от этого было, не упасть задом на пол. Похоже, это грозило стать некой традицией. Голос почти взвыл: — И ты здесь, ну куда ж без тебя-то, падучая! — Ваше высочество, — забормотал Бранн, кажется, вжавшись в свой угол. — Я же не знал, что он это... Этого не повторится, простите меня, я никогда бы... — Думать надо головой, мастер! Головой, а не хреном, ё-моё! Я вдруг поняла, что очень зла. Только что мне было смешно, а сейчас мне уже хотелось отвесить хорошую оплеуху этому высочеству, вашеству, кем бы он там ни был. Хотя, конечно, пока я поднималась на ноги, в голове успела мелькнуть ненужная мысль о том, насколько сильно я ошиблась, сочтя его конюхом. Но зачем же было так психовать, доводить Бранна до такого жуткого состояния, что тот мямлил, сбиваясь и почти дрожа? Не удержавшись, я прервала повисшее молчание, изо всех сил удерживая себя в руках, чтобы говорить негромко и спокойно: — Я, конечно, очень извиняюсь, ваше высочество, — «высочество» я протянула, подчеркивая, выделяя, — но и вы нас поймите. Мы люди подневольные — что закажут, то и, как вы изволили выражаться — лепим. Заказывают тарелку — тарелку лепим, хрен, простите, заказывают — что ж поделать, лепим. Коль вы захотите себе фигурный ночной горшок в цветочек — куда же нам деваться? Слепим, значит, и горшок в цветочек, попросите — так и ручкой вовнутрь. Наверное, мне показалось, но Бранн будто усмехнулся в кулак. Высочество же только фыркнуло и удалилось, громко хлопнув дверью. Ещё с минуту ни я, ни мастер не двигались, пытаясь осознать, что только что произошло. Я, к тому же, представляла разгром на своём рабочем месте и думала о том, насколько, должно быть, смешно со стороны могли выглядеть мои неудача с глиной и неловкое падение в лужу. Не сдержавшись, я захохотала в голос, а Бранн вдруг поддержал меня скрипучим, каким-то квакающим смехом. =/= Когда мы успокоились, привели мастерскую в порядок и уже стали собираться по домам, я решилась расспросить Бранна про эту историю. Он поведал мне, так как знал уже, что я не местная: тот, кто приходил и просил бумагу для срамного заказа, был младшим принцем, его звали Кили. И, по всей видимости, он подарил глиняный... В общем, срам, своему старшему брату — принцу наследному, Фили. Младший-то, говорил гончар, ещё в себе, и при чувстве юмора, да и вообще — свой парень. А второй, мол, вечно носится по всей горе с горящими штанами, затюканный до невозможности и оттого злющий порой. Мог и наказание какое придумать. Я задумалась — подобный образ никак не вязался у меня с тем мужчиной, с которым я столкнулась в свой первый день в Эреборе. Хотя, Бранн был склонен к преувеличениям, к тому же, сейчас он наверняка был обижен или даже зол на Фили за то, что тот выместил свой гнев на него. — Знаешь, что, — вновь заговорил мастер, отворяя передо мной дверь, — отдохни-ка ты завтра. Отлично ты поработала эти дни, заслужила передышку. Прогуляйся, может. Ну, или не знаю уж, чем ты там занимаешься на досуге. В общем, послезавтра приходи. И не опаздывай! С этими словами он, громко топая, стремительно удалился, не оставив мне возможности отказаться от выходного. Впрочем, мои переживания о том, что мне совершенно нечем будет занять себя целый день, прервал окликнувший меня на выходе из перехода знакомый голос. Я остановилась, обозначая, что точно не поняла, откуда он звал, и как бы прося подойти самому. Ори подошёл. — Здравствуй, Элурра! — радостно поприветствовал. — Как твои дела? Как ты устроилась на новом месте? Я улыбнулась: — Спасибо, ты знаешь, всё замечательно складывается. Тётя, она просто прелесть, помогла мне найти работу, я теперь в подмастерьях у гончара. — Это очень здорово, — искренне порадовался мужчина. — А я вот закончил в библиотеке, иду теперь к брату в кузню, обещал занести ему кое-какие чертежи. Да, раз уж я тебя встретил… ты, наверное, ещё не выбиралась в Дейл днём? Я помотала головой. — Я обязательно тебя туда свожу, если хочешь. Там столько всего! Нужно только выбрать день, я собирался завтра, у меня есть пара дел в городе, но ты же, наверное, должна работать... — Я пойду с тобой завтра, если возьмешь, — воодушевлённо перебила я Ори. — Бранн, мой мастер, велел мне завтра не приходить, и это просто чудесно, что я тебя встретила, потому что не представляла, чем заниматься весь день. Он рассмеялся: — Бранн? Так ты работаешь у него? Ещё и выходной дал, надо же! Видать, ты здорово, в самом деле здорово поработала. Я слышал, что те, кто пытался попасть к нему в подмастерья, сбегали через пару-тройку дней, не выдержав его капризного нрава и объемов работы. Несмотря на свой характер он, вроде как, и правда знаток своего дела. А впрочем, я отвлёкся, извини. Ну, что ж, я зайду за тобой утром. Он легко хлопнул меня по плечу, и мы распрощались до утра, домой после этого я не плелась понуро, а в радостном предвкушении почти неслась: Ори уже показал себя отличной компанией, да и выбраться в город за глотком уличного воздуха мне было совсем не лишним. =/= Я бродила меж силуэтов. Они говорили, все говорили что-то. То и дело один становился чётче, но только я пыталась вглядеться — он испарялся и на его месте появлялся другой. И тоже бормотал, я не могла разобрать их слова — слишком много, со всех сторон. Они становились ярче и меркли, вот я поймала один, ухватилась за него руками, стискивала пальцами, не позволяя исчезнуть, он стал ярким настолько, что заболели глаза, приобрёл очертания. Мужчина или женщина? Нет, для мужчины слишком узкие плечи, слишком фигурные очертания. Что-то полыхнуло слева вдруг, не серым, не белым даже, не виданным мной до этого. Ярким, пугающим. Тот, что я держала так крепко, исчез, стоило мне отвлечься. И вновь бормотания... Я открыла глаза — подскакивать на постели вертикально уже отучилась. Повернула голову, протянула руку, нащупала тумбу. Кольцо лежало на ней, покоясь на потёртом шнурке. Покоилось ли? Мне вдруг остро необходимо стало надеть его. Я поддалась странному желанию и всё-таки села. В темноте отчего-то легче воспринимались смазанные очертания окружающего мира. Я вдруг почувствовала, как ноют руки и ноги от нескольких дней непрерывной работы за станком. Зачем-то повернула голову к зеркалу в углу. То пятно, которое я увидела в доме родителей в зеркале собственной спальни, с тех пор обрело очертания, подобно моим странным снам. И так же, как в них, вдруг полыхнуло чем-то цветным там, где руки держали друг друга, желая одновременно оставить кольцо на пальце и снять его, полыхнуло в ногах. Потом пульсировало, мелко и часто, но не белым, не чёрным. Незнакомым мне цветом, я знала их пока ещё мало. Как знала и то, что именно "пока ещё". И это тоже менялось.