Покажи мне снег

Я искала его во сне. Я хотела найти его и увидеть ещё раз. Бродила меж бормочущих силуэтов, тщетно пытаясь поймать хотя бы один, но они ускользали, как и всегда. А я всё искала, не теряя глупой надежды поймать и увидеть так, как хотелось. Мне снилось тихое звяканье. Оно то приближалось, то отдалялось, но я не видела, не понимала, где он. Этот сон вымотал меня, я проснулась разбитой, будто и не спала вовсе. Оказалось, что ещё и опаздываю теперь, тётушка едва добудилась меня. Наспех перехватив немного сыра со стола, я побежала в мастерскую. Бранн, к счастью, не заметил моего опоздания, я же, как ни в чем не бывало, приступила к работе. Мастер нагрузил меня заказами на несколько кувшинов и чайников. Фили не появлялся ни в этот день, ни в следующий, а я тщетно силилась не думать о нём. Хотя, иногда вполне получалось погрузиться в работу настолько, чтобы не думать вообще ни о чем. Только сны мешали спокойно отодвинуть эти мысли подальше. Через два дня вечером меня ждал сюрприз у двери мастерской. Это был Ори. — Я подумал, что, может быть, тебе стоит немного отвлечься от работы, — в голосе слышалась добрая улыбка. — Спускался, в общем-то, за ужином, увидел, что вы заканчиваете. Вряд ли тебе будет очень интересно, но если хочешь, я отведу тебя в библиотеку, где работаю. Я хотела и закивала головой. На самом деле, я не столько горела желанием отправиться в библиотеку, сколько провести время с Ори, это сулило, может быть, интересный разговор, который отвлечёт меня от глупостей, заполонивших голову в последние дни. Ошибалась я очень сильно. Мы поднялись здесь же, в ремесленном квартале по лестнице, что находилась возле двери в гончарную, на десятый ярус, Ори сказал, что этот — последний, на самом верху. Спросил, не боюсь ли я высоты. Высоты я бояться не могла, потому что не представляла, что это вообще такое. Я понимала, что мы довольно высоко поднялись, но почему нужно бояться — нет. Мужчина толкнул скрипнувшую дверь и придержал её, приглашая меня войти первой и предупредив, что там, внутри, ступенька, чтобы я была осторожна. Здесь пахло книгами и пылью. Немного — чернилами и краской. Но запах был приятным, уютным и успокаивающим. Как будто дверь была волшебной и удерживала снаружи всю суету горы, оставляя небольшую библиотеку в своём отдельном мире. Ори провёл меня по двум небольшим помещениям, объясняя, что к чему. В первом, куда мы вошли, были только высокие стеллажи с книгами и свитками, а во втором несколько небольших столов и один широкий — тот, за которым он работал. Ори зажёг несколько ламп. — Ну как ты? — спросил он, усадив меня на стул с мягкой обивкой и сев рядом. — Как твоя работа? Старый ворчун не мучает? — Нет, что ты, мне очень нравится работать с Бранном, — улыбнулась я. — Он, хоть и любит поворчать, но на самом деле ведь неплохой. Да и мои навыки его устраивают, на меня он не ругается совсем. На днях я ходила на кухню с Уной. — Да? Зачем? — Она учила меня готовить, я же совсем этого не умею. — И что вы готовили? — с неподдельным интересом спросил Ори. — Пирожки, я делала тесто и лепила их, Уна жарила, это было очень интересно. — Представляю! Знаю я одного любителя тех пирожков... Поди, на завтрак он был очень рад. Вообще, Уна не так часто делает свои, фирменные. У неё они самые вкусные. Я осторожно уточнила: — Ты говоришь о принце Фили? — Ох, да, о Фили, конечно. Он, наверное, пару килограмм за раз этих пирожков умять способен! — Ты хорошо его знаешь? — Ну, могу позволить себе ответить, что да, пожалуй, достаточно хорошо. Я был в отряде Торина, который первым вернулся в Эребор после правления здесь дракона. Эту часть истории я знала плохо. Отчего-то ни матушка с отцом, ни Саурон никогда особо не рассказывали мне про Одинокую Гору. — Ты знакома с ним? — отвлек меня Ори от нахлынувшего потока мыслей. Я не сразу поняла, кого он имеет в виду и переспросила. — С Фили, — пояснил он. — Да... Да, немного, — ответила я и вдруг выпалила неожиданно даже для самой себя: — Он, наверное, уже с кем-то сосватан? От этого вопроса мне захотелось затолкать подол платья себе в рот и больше никогда не говорить подобных глупостей. Батюшки, да какое мне вообще дело до личной жизни принца, что за интерес? — Почему ты спрашиваешь? Казалось, Ори искренне удивлён. В общем-то, неизвестно ещё, кто был удивлён больше: я или он. Я пожала плечами, чувствуя, однако, как выдаёт меня собственное лицо — к щекам бежала вся кровь, наверное, которая только была во мне. Я не знала, как это — краснеть. Но порой матушка ловила меня на мелких обманах, говоря, что я покраснела, значит, я вру или скрываю что-то. — Он симпатичен тебе! — объявил Ори. С одной стороны мне вдруг стало легче, потому что пришлось признать этот факт для самой себя. С другой — теперь мне было невероятно стыдно. Какая же я дура, невозможная! Как же вышло, что я влюбилась, да ещё и в кого — в принца! Отвечать смысла не было, весь мой вид показал все Ори ещё раньше, чем я сама полностью осознала. Всё, на что меня хватило — тихо пробормотать: — Не говори ему, пожалуйста. Он фыркнул: — Было бы что говорить, по тебе и так всё видно. Не переживай, тут таких краснеющих при упоминании принца — вагон и тележка. Вот, лучше, послушай, чем я занимаюсь сейчас. Мне доверили важнейшее и интереснейшее дело, я вписываю их величество Торина и его племянников в книгу о роде Дурина. Бухнув передо мной на стол большущую книгу и подняв этим в воздух слой пыли, Ори помог мне придвинуться ближе и найти книгу руками. — Я здесь рисую их портреты, конечно, не сравнить с книгами для тех, кто не видит, но оно же всё-таки рукописное, может быть, ты сможешь прощупать пальцами? Я резко убрала руки от книги: — Слушай, Ори, это очень здорово, но извини, я не очень хочу сейчас, портреты, всякое такое... Извини. — Ничего, — с улыбкой отозвался он. — На самом деле, если хочешь, можешь приходить сюда в любое время, я всегда буду тебе рад. И добавил спустя несколько секунд заговорщицким шепотом: — Вообще, даже если меня здесь не будет, я оставляю ключ в нише за светильником у входа. На самом деле мне страшно хотелось, как он сказал, пощупать пальцами и хотя бы на картинке увидеть Фили, хотя бы так. Но я и так сегодня прокололась куда больше, чем могла подумать, нужно было держать себя в руках. =/= Я работала. Я работала так, чтобы выгнать вообще все мысли. "Тут таких краснеющих при упоминании принца..." Можно подумать, я страстно желала стать одной из них. Нет, не желала. Совершенно. И всё равно становилась ею, медленно, но верно. Я жала ногой на маховик, стол крутился, в руках из кома глины появлялся чайник, а я думала о том, что же могло так мелодично звякнуть перед тем, как Фили потянулся. Я работала так, чтобы не думать о странных посланиях Саурона. Вполне понятных и ясных. Но если же он так хотел вернуть меня, почему просто не прислал сильных Гурца и Больга, к примеру, чтобы взяли меня под руки и утащили? Работала, вкладывая всю себя, чтобы не думать о родителях, которых похоронила словами. Я работала так, чтобы не думать о книге, где был портрет принца. Портрет, который мне так хотелось увидеть, наверное, каждой своей клеточкой. День я отработала, как положено, пережила ночь, полную непонятных снов, а к следующему вечеру поняла окончательно, что пропала. Стоя перед библиотекой — я отлично запомнила подъем к ней — я думала, что сказать Ори, зачем пришла сюда. Но он, к счастью, не спрашивал. Усадил меня за стол и спросил, хочу ли я, чтобы он почитал мне что-нибудь вслух. Я брякнула первое, что пришло в голову, я спросила его, есть ли здесь что-то о Сауроне. — Совсем недавно я нашёл один отрывок. Я даже оставил закладку, это показалось мне очень интересным... Он отошёл куда-то, бормоча. Я слышала шорох и глухой стук, он искал что-то на полках стеллажей. Скрип кожаных переплётов друг о друга, шорох свитков. Наконец, Ори вернулся и сходу начал читать: — Сейчас... Вот, точно, здесь, — он начал читать, я поняла это по изменившемуся тону — увлечённому до невозможности: — Магия его сильна настолько, что почти никто из смертных не в силах постичь её. Он умеет уговаривать одним лишь словом, переманивать на свою сторону лишь брошенной фразой. Слово его сильно настолько, что может перевернуть мировоззрение смертного в один миг, не оставляя шанса на спор. Я вспомнила вдруг наши нескончаемые беседы, его вопросы, как задание на дом для следующего разговора, его же толчки для моих ответов. Вспомнила бархатный голос Саурона, поток его тёплой речи, которой хотелось безоговорочно верить, а Ори продолжал, читая о его магии слова, которая способна лишь речью покорить и заставить верить без оглядки. Сколько часов я провела, слушая и размышляя о понятиях добра и зла из его уст? Из того, что читал мне Ори, выходило, что всё это, всё, на чём я жила, на чём росла и во что верила — не более, чем злая магия, неправда, ложь! Лишь его, Саурона видение, я вспоминала слова родителей о том, как он желал взрастить во мне первое из своих совершенных творений. Мне вдруг стало гадко, меня почти тошнило. Силясь не показать этого и делать вид, что я продолжаю слушать чтение Ори, я думала. "Его магия сильна настолько..." Из этих строк выходило, что Саурону была подвластна магия слова, сильнейшая, наверное, во всем мире, та, с помощью которой одной лишь речью можно было подчинить себе... Да всё, что угодно. Память услужливо преподнесла мне вдруг момент, когда Фили ворвался в гончарную, ругаясь на Бранна за сделанный им по заказу младшего наследника подарок — хрен, как тот выразился. И как вечером после Фили неловко пытался мне сообщить, что хочет заказать именно горшок в цветочек, о котором я невпопад брякнула, разозлившись. Какая-то непонятная мозаика складывалась в моей голове, я осознавала то, что ещё не успела понять до конца. — Что-то не так? — озабоченно спросил мой друг. Я заверила его, что всё в полном порядке, пусть это и было совсем не так. Сославшись на усталость и извинившись сотню раз, я спешно покинула его: мне необходимо было остаться одной и поразмыслить. Я обещала вернуться завтра — где-то теперь уже на краю сознания я всё ещё хотела найти возможность посмотреть ту книгу. Но не сейчас, сейчас меня занимало другое. В голове бешено стучали мысли, быстро сменяя друг друга. Я не заметила, как добралась до дома, не заметила, как, поджав ноги, умостилась в старенькое кресло. Саурон начал с меня, начал, когда я ещё не родилась. Родители сказали, что он приходил разговаривать ещё с маминым животом, когда та носила меня. С самого моего рождения и до момента, когда я сбежала, он говорил, говорил со мной постоянно, он воздействовал на меня магией, поэтому я не задавала свои вопросы, поэтому я верила ему безоговорочно. Поэтому, быть может, я и отличалась так сильно от других. Наверное, именно из-за того, что я находилась уже достаточно долго вне его влияния, мне становилось всё легче дышать, я попросту чувствовала себя лучше. Я менялась, но не придавала этому значения, а теперь вдруг поняла, что это ведь именно оттого, что больше он не держит меня своими чарами. И снова вспомнила тот случай с дурацким горшком и Фили. Теперь его желание получить такой горшок не казалось мне шуткой или предлогом заговорить. Могло ли получиться так, что Саурон, сам того не ведая, не желая, передал мне часть своих возможностей? Нет, конечно, что за глупости... Наверняка это было просто совпадение, а я цеплялась за него со страхом и неуверенностью. Я не хотела обладать даже подобием такой силы, это слишком большой соблазн, слишком опасный дар. Я не заметила, как задремала там же, в кресле, скрючившись в невозможной позе. Тётушка разбудила меня уже утром, крикнув с кухни, что этак я и сегодня опоздаю. Все мои вечерние размышления казались сейчас бредом сумасшедшей, нахлынувшими только из-за усталости. И вновь меня почти полностью одолевало желание вернуться в библиотеку, чтобы добраться до книги, над которой работал Ори. Однако я решила проверить свою страшную догадку, что пришла ко мне вчера, тем более, что как раз подвернулся удобный момент: Уна не могла найти остатки от большого куска сыра, которым мы традиционно завтракали. — Нет, ну точно же оставался ещё. Ты не перекладывала, Лурра? — Он закончился, тётя, — выпалила я, хотя знала, что сыр лежит в крайнем шкафу. — Мы доели его вчера, ты должна помнить, ты сама говорила, что надо бы принести ещё, потому что мы его сейчас доедим. Конечно же, у меня ничего не вышло, я не могла говорить так складно и размеренно, как он. Тётушка открыла крайний шкаф и пробурчала, что я, видимо, заработалась уже совсем, вот же этот сыр лежит. В любом случае, я была довольна тем, что попыталась, и еще больше — тем, что у меня ничего не вышло. Теперь хотя бы на этот счёт можно было успокоиться, наверное, и позволить желанию вернуться в библиотеку поглотить меня полностью. День тянулся невыносимо долго, я старалась работать как можно быстрее, не навредив при этом качеству, но минуты ползли, будто улитки. Едва Бранн заявил, что на сегодня можно заканчивать, я собралась, наверное, за несколько секунд, оставила мастера в замешательстве, не дожидаясь, пока он закроет гончарную, и выскочила за дверь, спотыкаясь от спешки, чтобы поскорее добраться до библиотеки. =/= Ори снова читал мне сегодня. Я почти не слушала его: всё думала о той книге. Вспоминала вечер на кухне и Фили. Понимала, что это невозможная глупость, что я всё-таки становлюсь против своей воли одной из тех, кто, как сказал Ори, краснеет при одном упоминании принца. И не хотела, и противилась, но поделать ничего уже не могла. В общем-то, я, наверное, и хотела ничего особо, только увидеть его, хотя бы пальцами, хотя бы нарисованного. Вдруг поняла, что Ори прекратил чтение. Он молчал уже с минуту, потом, заявив, что выйдет ненадолго, вышел, оставил меня в полном одиночестве. Не контролируя себя, не понимая, что делая, я дождалась тихого, почти жалобного скрипа входной двери и резко встала, направившись туда, где он показывал мне его рабочий стол. Она должна быть там, эта книга, что не давала мне покоя эти два дня, которые я приходила сюда только ради неё, по большому счёту. И она лежала, раскрытая, прямо на столе, будто знак свыше. Невозможная глупость, невозможная, стучало у меня в голове. Я не стала садиться, я коснулась страниц, ища его. Желание видеть охватило меня так, что в груди стало больно, я хотела этого больше, чем вообще чего-либо когда-то. Я перевернула не подшитые ещё страницы, осторожно касаясь едва подсохших знаков и картинок. Наверное, в этот момент я бы отдала всё, что только могла отдать, лишь бы увидеть портрет под нащупанными кое-как пальцами словами "Фили, наследный принц Эребора, преемник Торина Второго". Вдруг, как тогда, на кухне, мир приобрёл очертания. Смазанные, еле уловимые, глазам стало больно. Но я видела, определённо видела, намеренно оставив с утра кольцо дома, на тумбе возле кровати. Я видела. Дверь вновь скрипнула: Ори вернулся. И как бы ни было горько, пришлось вернуться на предложенный мне стул, я так и не успела попытаться рассмотреть портрет глазами, хоть это и было бы, наверное, бесполезно. Он принёс конфеты, те самые, анисовые, жевательные. Поставил чайник на горелку. Пытался развлечь меня, рассказывая о том, как отстраивался Эребор, когда сюда пришли другие, после битвы. Я рассматривала его силуэт украдкой, пыталась расспросить его о том, что было раньше, когда они первыми пришли к горе, когда здесь ещё был дракон, но он отвечал уклончиво, будто не желал вспоминать. Настаивать мне не хотелось, я кусала мягкую пахучую палочку и слушала его. Дверь вдруг вновь скрипнула, Ори будто не услышал. А может быть, не обратил внимания. Я почувствовала на себе пристальный взгляд, как тогда, на кухне; Ори я почти не слушала, слишком много мыслей крутилось в голове. Его прервал знакомый мне голос, но совсем не тот, что хотелось услышать: — Ори, ты всё в своих фолиантах! Смотри-ка, и девочку к себе затащил! Ух, книжный пройдоха! — рассмеялся младший принц. Я повернулась. Два силуэта стояли передо мной, одинаковых будто. Светлые, но словно потасканные, уставшие. У более знакомого в голове сегодня не бился подобно птице в клетке незнакомый мне цвет. Младший уселся рядом со мной и затараторил: — А чего у вас тут так анисом воняет? Брр, терпеть не могу эту гадость, не понимаю, как кто-то её ещё и есть может. Кстати, я так и не представился, меня Кили звать. — Я Лурра, — смущенно ответила я. — Лурра, ты смотришь прямо на него, ты же говорила мне, что не видишь? — вдруг заметил Ори. Я скормила ему то же вранье, что и Фили тогда, на кухне. Они поверили. А мне хотелось, чтобы видение не исчезало. Я сидела и рассматривала их силуэты по очереди, пока они перебивали друг друга, рассуждая о том, как можно есть или не есть анисовые конфеты. Этот спор перерос в другой — Фили утверждал, что если бы он принес какой-нибудь девушке конфеты в подарок, пусть даже и не анисовые и не жевательные, а, к примеру, шоколадные, это было бы глупым поступком. Ори соглашался с ним и говорил, что дарить нужно что-то полезное, особенно девушке. Кили засмеялся: — И что же это должно быть, по вашему мнению? Метёлка, украшенная бантом? По мне девушке надо дарить как раз конфеты, драгоценности. То, что будет приятно ей, а не всякие чайники и метёлки. Вот возьмёшь ты метёлку в подарок, Ори, а она вот плохая, девушка привыкла другой мести, ей с такой, какую выбрал ты — неудобно. И как же? А шоколад все любят. — Не все, — парировал Фили. — Да и метёлку при желании нормальную можно выбрать — ты ж не станешь подарки делать тому, кого не знаешь. Значит, если ты знаешь девушку, можно узнать и чем она там метёт, что ей удобно. Всяко метёлка полезнее конфет. Я слушала их, слушала, и вдруг решила влезть в этот спор, поняв, что слишком долго сижу молча и совершенно бессовестно пялюсь на Фили, пытаясь разглядеть хоть какие-то черты в его силуэте. — Если позволите, я, как всё-таки девушка, поддержу Кили. Наверное, метёлка это не то, что хотелось бы получить в подарок от мужчины, мужчина, по моему мнению, должен дарить то, что будет приятно получить. Я, например, метёлку и сама купить могу, ту, которая меня полностью устроит. А ведь если мне её подарят — можно подумать, что это намёк на то, что в моём доме грязно, я не знаю даже... Не то, чтобы неприятно, это в любом случае подарок, но конфеты ведь куда приятнее получить. Я говорила искренне, тихо и осторожно, и вдруг настолько неожиданно согласились со мной и Фили, и Ори, что я вновь притихла, задумавшись о Сауроне.