Покажи мне снег

Небольшой проход во вратах открылся передо мной, едва я приблизилась. Внутри меня ждали двое — при виде их хотелось бежать, сломя голову, обратно, теперь я понимала, отчего так боялись орков родители, отчего называли их тварями другие. Хотелось снова ослепнуть и не видеть никогда этих страшных бледных лиц, испещрённых шрамами, блеклых глаз, в которых читалась одна лишь угроза, кривых оскалов. Но я должна была войти, бежать было уже поздно и, я надеялась, что некуда. На рассвете, когда Кили и Фили ещё спали, я вложила весь свой страх, всю свою надежду и всё, что только могла в слова, что произносила над ними. Полная надежды на то, что получится, я уговаривала их забыть обо мне и вернуться во дворец, считая, что были на охоте, прогулке, что просто выбирались поглазеть на зимний пейзаж. Даже если и не вышло — нужное время я для себя точно выиграла, ведь успела же добраться в одиночку до врат Мордора. Я не могла позволить себе рисковать ещё и их жизнями. Лошадь отпустила незадолго до того, явилась одна. И шагнула теперь вперёд, несмело, всё ещё не совсем догадываясь, что буду делать дальше. Сперва я должна была увидеть родителей. Но те двое, что встали позади меня, едва я ступила на сухую, выжженную землю, велели идти вперёд: господин ждал меня, они проводят. — Сперва я увижу родителей, — твердо ответила я, не оставляя возможности спорить. Орки перекинулись парой слов, решили, что почему бы и нет. Я с ужасом смотрела вперёд. Насколько сильно он втравил в меня свою ядовитую магию, Саурон, насколько сильно я была подчинена ему? Не было здесь никаких деревьев, травы не было и ветра не было. Ни солнца, ни птиц, ни цветов, среди которых я росла. Которых и не существовало никогда нигде, кроме как в моей голове. Лишь выжженная, сухая пустыня средь скал и вулканов, горячий, обжигающий глотку воздух и безжизненность. Мне помогли забраться на варга, за спину одного из моих провожатых. Или конвоиров, теперь я уже не знала. Остановились через время там, где стояли несколько домов. Хотя бы это было реально, надо же. Я вбежала в один из них, с силой толкнув дверь, в свой дом, где боялась никого не застать. Только теперь я слышала, как громко стучит моё сердце, только теперь, может быть, краем сознания жалела, что не послушала Фили, что не стала ждать и не приняла никакую помощь. В доме лжи не было, он оказался таким, каким я помнила его. Только опустел теперь, не было внутри запаха чистоты, не пахло едой. Меня охватил тонкими лапами липкий, противный страх, предчувствие ужасного. В кухне сидел отец. Невидящим взглядом смотрел вперед, не обращая внимания на меня, на орков, что вошли следом за мной. Бормотал что-то неразборчиво. Я кинулась к нему. Но он будто не слышал, не видел меня, не понимал вообще ничего. — Папа, отец! — я кричала, трясла его за плечо, повернула к себе его лицо. Он взглянул на меня, улыбнулся. — Лурра, моя девочка, ты вернулась. А мама ушла. Но мы скоро пойдём за ней, все... Все пойдем, скоро. Садись здесь, дочка, мы подождём её здесь. Я отшатнулась: я никогда не слышала его голос таким полным безразличия, безжизненным. Отец был не в себе. А мама... Ушла, он сказал. Я стояла, смотрела на отца, который сошёл с ума и медленно понимала, осознавала. Мой взгляд метался по сторонам, я не помнила, как вышла из дома, как направилась неспешно в другой, как следом за мной, будто две тени, двигались орки. Как быстро я оказалась у большого здания. Меня трясло, впервые за всю свою жизнь я чувствовала подобное, меня переполняло незнакомое доселе нечто. Ложь, вся моя жизнь — одна огромная ложь. Вся моя жизнь — плод моего подчиненного его воле воображения, плод моего затуманенного разума. Он сделал меня слепой, он вёл меня слепую сквозь этот обман. Что-то мешало мне, что-то не давало прочувствовать обиду, злость, страх и ненависть до конца. Это заставляло дыхание выравниваться, а сердце — биться спокойнее. Я вошла в его дом. Теперь я знала, что делать дальше, нечто, что продолжало держать меня в руках, направляло меня, раскладывая спутанные мысли по местам. Он ждал меня в одной из комнат. Увидев его, я почувствовала лишь жалость: он выглядел так же, как тогда, когда я увидела его впервые — едва различимый силуэт, светлое марево, испещрённое, изрытое тёмными пятнами насквозь. Несчастный творец, борец за собственный мир, не имеющий даже тела. Мне было жаль его, в самом деле только жаль. Я не могла теперь даже пытаться ненавидеть его: он хотел только создать нечто прекрасное, пусть так, как понимал это лишь он сам, но не вышло. Ничего не вышло, ты видишь, ты не смог добиться желаемого. — Я пришла, как ты и просил, — негромко произнесла я. Он зашевелился, зашелестел непонятно, придвинулся ближе ко мне. — Глупая девчонка. Ты опоздала, теперь ты мне не нужна. Вы слишком твердолобые, упёртые создания, вы бесполезны! Саурон злился, голос его был полон обиды и разочарования. Продолжил: — Я уничтожу тебя, ты бесполезна, как все вы. Вы отвратительны, невозможны. Да что ещё мог вылепить Аулэ своими кривыми руками? Да, уничтожу, и начну с тебя, а потом создам другое, сам, я сделаю в этот раз как должно. — Уничтожай. Убивай, — соглашалась я. — Только сперва давай поговорим, Саурон. Помнишь, как раньше, когда ты учил меня. Ты пытался сделать меня другой, чтобы я отличалась от них, подходила под твоё понимание совершенства. Но я вырвалась из-под твоей опеки, вырвалась и увидела всё сама. Ты говорил, что они несовершенны, что они пороки, теперь послушай меня. Я говорила, чувствуя прилив силы, в этот раз я ощущала её почти физически, она переполняла, заставляя говорить, заставляя понимать, что отличается от его собственной, а значит, сможет пусть не победить, но хотя бы помочь мне. И я догадывалась, как. — Но чем же ты отличаешься от них, пытаясь создать совершенство лишь таким, каким видишь его ты? Такое совершенство — лишь червивый плод твоего собственного воображения. Разве ты сам идеален настолько, чтобы брать на себя такую смелость? Он перебил, сухо смеясь: — Наивная дура! Ты получила случайно часть моего могущества и полагаешь теперь, что сможешь одолеть меня при помощи бледной тени той силы, которой обладаю я?! Ты дура, вот ты кто. Да и я не лучше, раз у меня получилось вылепить из тебя нечто столь жалкое... Его сомнение вдруг вселило в меня неожиданную надежду, воодушевление, я заставила себя вспомнить всё, как родители велели мне бежать, как Фили отворачивался от меня, как я нашла и потеряла всё, что только могла, как радовалась, обретя зрение, как счастлива была несколько дней назад, проснувшись рядом с принцем. Я собирала всё это по крупинке, по капле, собирала в себе, я должна была справиться. Собирала, складывала и заговорила так, словно в последний раз, понимая теперь, что в самом деле от этого зависит моя жизнь, оставшаяся ещё жизнь отца, других, я должна была нас спасти. И я понимала теперь, что могу это сделать. Я заговорила вновь, едва узнавая собственный голос, сильный и смелый сейчас: — Вовсе не твоей силой я пользуюсь. Да твоя ли она вообще, получивший её свыше и обративший в собственную тьму, в попытках создать совершенство преступивший свет? В попытках не созиданием, но ложью сотворить идеал, не видя, не понимая, что всё уже создано без твоего участия. Это ты наивный дурак, если бы ты знал больше, если бы ты знал любовь и прощение, ты видел бы, что нет в этом мире зла, ты видел бы, что он совершенен, что каждый в нём может открыть в себе добро и быть таким, каким тебе бы хотелось. Но ты слаб, ты не видишь, ты делишь всё так же, как делила и я поначалу. Ведь и ты казался мне злом, но ты лишь хотел другого добра. Добра извращённого, такого, каким видишь его. Но ты не можешь создать то, что уже существует, ты можешь лишь сломать и испортить это, как ты сломал и испортил меня. Но я могу простить тебя, я способна на это, в отличие от тебя, теперь ты видишь? Ты видишь, Саурон? Я увидела, я смогла. Он замер. Замер, но после заговорил снова, медленно, вдумчиво делая паузы: — Глупая девчонка... Ничто, смеющее открывать рот в моём присутствии и рассказывающее мне сказки о добре и зле. Ты видишь? Что ты видишь своими жалкими глазами? Ты не в состоянии узреть истину, так я тебе её покажу, — рывком он приблизился ко мне, обхватывая призрачными ладонями мою голову. — Смотри же. Высокий светловолосый юноша стоял передо мной, прекрасный и печальный настолько, что из моих глаз полились слёзы. — Что ты видишь, дитя? — повторил он. Будто бы ранее мне уже задавали этот вопрос, но я не могла вспомнить, кто это был, где это было. Всё меркло и отдалялось перед этим мудрым взором. Мне хотелось стереть слёзы со щёк, но, скованная у висков его ладонями, я боялась поднять к лицу собственные, чтобы не заслонить случайно его глаза, глядящие в мои — одна мысль об этом причиняла боль — только комкала в кулаках платье на груди и плакала, плакала. Одна слеза, повиснув на кончике носа, капнула вдруг на запястье судорожно сжатой руки неожиданно горячим, заставившим дёрнуться и опустить взгляд. Это была кровь, кровь, а не слёзы. И вмиг всё рухнуло, и не стало печального юноши, лишь грязный дощатый пол под моими ногами да сгусток фигуры на нём. Вот, что я вижу. Я стёрла дёргаными движениями кровь со щек: — Вот, что я вижу, Саурон, — осипшее разом горло выдавило лишь жалкий шёпот, но я осмелилась вновь поднять взор на того, кто больше не внушал ни страха, ни трепета, только бесконечную жалость. Теперь не я видела то, что видел он, наоборот, заставляла смотреть своими глазами: — Смотри, каков ты и твой мир на самом деле. Мне так жаль тебя. Он отшатнулся, будто от сильной боли, истаивая порами, как ноздреватый сыр, и чёрные пятна на белом хаотично всплывали и тонули, чтобы всплыть снова уже в другом месте. — Это?.. Так ли это? Нет. Да. Я не... Всё другое вокруг. Это неправильно, — заговорил остаток дымчатого силуэта сам с собой. — Да. Надо было иначе. Я пойму, как... надо... Нужно лишь время. Саурон метался, убеждая теперь самого себя, уничтожая, заставляя расплываться, вертеться, шептать, сливаться и вновь крутиться, будто подхваченный ураганом. Не слушающимися руками я сняла с шеи шнурок с кольцом, бросила в его сторону, боясь приблизиться. — Забери это. И спасибо, с его помощью я вернула всё то, что ты отобрал у меня. Кольцо пролетело сквозь обезумевшего призрака, громко стукнуло о деревянную обшивку стены и осталось валяться в углу среди клочьев пыли и мусора. Саурон взвыл, распадаясь и вновь собираясь в целое, и метнулся мимо меня и скрючившихся у входа охранников в направлении высящейся вдалеке горы. Больше он не мог подчинять меня своей власти, больше он никого из нас не сможет подчинить себе. Теперь я была свободна, теперь я могла быть собой.