Прованские травы

Они появились внезапно — как всегда. Сначала мама: в тёплом плаще, в котором она умудрялась выглядеть как командующая волшебного легиона. Снег ещё не успел растаять с её капюшона, а она уже успела раздать три инструкции и два замечания — одному из братьев и отцу. — Северус, верно? — повернулась она к нему сразу, как только мы вошли с ним в холл. Он кивнул. Не слишком сухо, но и не с обаянием. — Добро пожаловать. Вы остались после праздника? Я боялась, что не успею вставить ни слова. — Он остался по моей инициативе, — быстро произнесла я. — Надеюсь, осознанной, — отозвалась мама и тут же добавила: — Пойдемте в кухню. У нас готовка. *** На кухне пахло хлебом, корицей и тревогой. Не той тревогой, к которой я привык — остроконечной, с ледяным дыханием. Это было другое. Тихое. Словно что-то в доме сдвинулось на полмиллиметра — и теперь каждый предмет чувствует себя не на месте. Мать Бенедикт - женщина с быстрыми руками и точными вопросами. Она вошла, как возвращаются хозяйки в дом после осады: сразу к плите, сразу к делу. У женщин вроде неё взгляд — как у лекаря. Вроде мягкий. А на самом деле проникает под кожу и смотрит, как бьётся сердце. Её тон был почти доброжелательным, но в каждом слове сквозила подкладка: кто вы и что вам надо от моей дочери. Я понимал этот язык. — Северус, — обратилась она ко мне, и я едва заметил, как Бенедикт напряглась, — вы не могли бы мне помочь? — протянула мне нож, как символ семейной инициации. — Магловский способ. Всё вручную. Традиция. — Она указала на морковь. — Посмотрим, как вы справляетесь. — Будет ли оценка по баллам? — спросил я. — Пока — наблюдение. Я нарезал морковь все же с точностью зельевара. Она — смотрела. С интересом. Без враждебности. Но и без слабины. — Вы когда-нибудь... были частью большой семьи? — продолжила она. Вопрос — внезапный. Но не пустой. — Нет. — Я остановился. — Я был частью больших систем. Это другое. — А теперь пытаетесь адаптироваться? — Пытаюсь — не совсем то слово. Я наблюдаю. И, если возможно, — не мешаю. Она кивнула. — Иногда не мешать — уже лучший вклад. Особенно в доме, где все говорят одновременно, — сообщила она. Я позволил себе улыбку. — Вы один из тех, кто умеет не умереть в одиночку. Уже неплохо, — продолжила женщина. — А школьников не пугаете? — Только тех, кто не слушается. Она почти улыбнулась.Почти. Мадам вздохнула и добавила, уже мягко: — Спасибо, что решили внести вклад в нашу семейную традицию... готовки. Некоторые мужчины в таких ситуациях предпочитают делать шаг назад. — Я слишком долго шагал в сторону, — тихо ответил я. *** Я резала сыр, но почти не смотрела на доску. Внимание — чуть в сторону. Не на нож, не на руки. На них. Мама и Северус. Она — в фартуке с вышивкой лаванды, в своей стихии, как дирижёр, который держит весь оркестр на одном взгляде. Он — в серой рубашке, застёгнутой до конца, будто даже здесь, на кухне, не может позволить себе полутона. Мама попросила его помощи, так между прочим, ссылаясь на семейные традиции, про которые даже я не слышала. Но я знала: это не «порежьте овощи». Это… тест. Спокойный, доброжелательный, но тест. Как он держит нож. Как молчит. Как отвечает. Северус не отвернулся. Не отступил. Он просто… включился. Не суетливо, не показушно, хотя мог бы. Спокойно. В какой-то момент даже слишком спокойно. Он будто слился с пространством — и от этого стал ещё более заметным. Мама не давила. Просто наблюдала. Я видела, как она время от времени кивала про себя, как будто незаметно ставила галочки в каком-то внутреннем списке: «не фыркает», «вежливо молчит», «не пугается вопросов». И мне вдруг стало страшно. Не за него. За нас. Потому что если мама начнёт принимать его — по-настоящему — назад пути уже не будет. Значит, это не просто «роман», не «впечатление». Это… укореняется. И больше нельзя будет вывернуться, если всё рухнет. Я не боялась ответственности, будущего, но я не хотела разочаровать свою семью, если мои новые отношения рухнут... Отец зашёл минутой позже. В одной руке — книга, в другой — корзина с каштанами. Он глянул на Северуса — с интересом. Потом перевел взгляд на меня. Да, я заметила легкую тень сомнения в его взгляде, он все еще помнил то, какой разбитой я могу быть, если отношения рушатся. Я мягко улыбнулась, надеясь, что отец почувствует мою просьбу быть мягче и чуть менее эксцентричным, чем всегда. Тогда он взглянул на маму. И вновь на меня. Подмигнул, давая пронять, что пока уступает допрос жене. — Привет. Мы вчера знакомились, но, к прискорбию, я запамятовал имя. — сообщил он, пожимая руку. — Северус. — А. Из Лондона? Коллега. Вроде бы зельевар? — Все верно, — сдержанно отозвался Северус. — Он твой друг? — обратился отец ко мне. — Мы вместе, - решила я обозначит свои позиции, раз уж и так все было очевидно. Пусть уж допрос будет с официальным заключением. — В смысле... за одним столом в учительской? - ухмыльнулся папа. — В смысле — пара. — О, — сказал отец. — Чай будешь? Тогда выбирай собственную кружку, но имей в виду «мамина гордость» уже зарезервирована. Я тихо фыркнула. Папа был не в курсе ни одной драмы, ни одного конфликта, но мгновенно решил: это его не касается. Он не спрашивал про профессии, ордена или что-то еще. Он просто решил: раз я с ним, значит, есть причины. И это было почти трогательно. *** Мужчина-сквиб. Отец. Без лишних вопросов. Это было… удивительно приятно. Особенно после Дамблдора, который всегда знал больше, чем ты сам о себе. — Поможете мне потом с посудой? — спросил он. — Я вечно путаюсь в этих дуршлагах. Мы бы могли немножечко схитрить и использовать магию или зелья, если такие имеются. — Конечно, — ответил я. Мать Бенни закатила глаза, а я вернулся к нарезке. *** Северус молчал, когда не нужно говорить. Это было одним из его лучших качеств. Он не перебивал мою мать. Не спорил с отцом. Не вздыхал громко, когда братья влетели в кухню с криками «а у нас вино с курагой!» и начали обсуждать, какое блюдо лучше всего сочетается с музыкой Пьяццоллы. Мама явно была в раздумьях. Отец просто радовался теплу, семье почти в полном составе и, не в последнюю очередь, моей улыбке, в которой был во многом виноват Северус. Мой мастер зелий держался как человек, который не яро претендует. Но не убегает. И мне стало немного легче. До тех пор, пока дверь не хлопнула. — Верене? — Мама вышла в прихожую. — Это вы? — Мы! — воскликнула Верене, и тут же добавила: — И мы не одни. Там были шаги. Много шагов. Чьи-то голоса. Смешки. — Мы думали, ты не вернёшься, Ренард, — сказала мама. — И правильно думали, — отозвался голос. — Но, увы. Мой внутренний эстет не мог отказать себе в удовольствии снова увидеть эту столовую. И тех, кто за ней соберётся. Я напряглась: потому что именно в этот момент из камина вышли Камилла. И Блэк. А воздух — как будто чуть потемнел. Как перед грозой. Мы попали в бермудский треугольник неприязни из трех углов: Ренард - Блэк - Снейп, при чем и в обратном направлении градус неприязни не снижался Снейп - Блэк - Ренард... *** Ужин — это было, пожалуй, слишком громкое слово. Скорее, хоровод еды и эмоций, где каждый держал в руках не столовый прибор, а обострённое чувство. Мы сели за стол, как за минное поле, где каждый прибор мог оказаться спусковым крючком. Мама объявила: «Приятного аппетита» с той интонацией, какой обычно читают приговор.Отец наливал чай, как будто заваривал в нём нейтралитет. Напряжение в воздухе сгущается, как сливочное масло в морозилке. Братья сразу начали что-то нести про экспериментальные паштеты и их магическое влияние на вдохновение. Я сидела между Камиллой и Северусом. Это было… интересно. Он — неподвижный, сдержанный. Она — нервно поджимала губы, но молчала. Её плечи выдавали всё, чего не говорили слова. Сириус сидел напротив. Через два стула. Ближе — нельзя. Дальше — нельзя. Как на линии фронта. И тут Ренард — как по команде: — Северус, — начал он вежливо, — вы ведь тот самый Снейп из той самой истории? — Уточните, пожалуйста, из какой конкретно, — ровно отозвался Северус, не поднимая глаз. — Их ходит несколько. С разным рейтингом трагизма. — Я предпочитаю первую редакцию. Там, где вы спасли мир, отреклись от славы и ушли в сумерки. Очень поэтично. — Как любой хороший побочный эффект, — заметил он. — Уйти — всегда проще, чем объяснить, зачем остался. Сириус презрительно фыркнул. Ренард сделал вид, что не заметил. — Северус, вы также занимаетесь зельями, если я не ошибаюсь? — Да, — снова ровно ответил он. — Помню вашу последнюю статью в Alchemica Journal, где речь шла об устойчивых реакциях василисковой сыворотки? Северус кивнул. Вилка у Блэка звякнула о тарелку. — Превосходно, — протянул Ренард. — Я читал с огромным интересом. Очень продумано. Впрочем, не удивительно. В войну ведь вы сделали массу полезного. Вам бы производством заняться. С вашим-то умением договариваться и принимать верные решения. Или, скажем, разработкой палочек. — Он бросил взгляд на Блэка. — У нас ведь сейчас дефицит на рынке. — А вы бы хотели, чтобы палочки стали такими же чёрствыми, как ваши подколки? — не сдержался Сириус. — Или такими же мягкими, как ваша кожа после утреннего крема? — вежливо ответил Ренард. — Вы так тоже не гнушаетесь и чарами гламура, - парировал Сириус. Камилла вдавила вилку в картофель так, будто собиралась расправиться с ним маггловским способом. — И давно вы читаете «Alchemica Journal», Ренард? — спросил Сириус. — С каких это пор вас интересуют зелья? Обычно только... оборот древесины. — Вовсе нет. Я интересуюсь личностями, которые умеют делать дело, а не просто стоять в тени с трагическим выражением лица, — Ренард вытер губы салфеткой. — И знаете, мистер Блэк, мне кажется, Северус — это тот случай, когда талант всё же сочетается с самообладанием. — Конечно. Особенно в самообладании, когда дело касается... преданности, — прошипел Сириус. — Надеюсь, вы когда-нибудь передумаете, кому можно доверять, а кому — нет. — Надеюсь, вы когда-нибудь передумаете спорить с каждым, кто выглядит умнее, — Ренард поклонился воображаемому зрителю. — Северус, я слышал, что вам дали один из высший орденов за мужество? - дядя Ренард снова демонстративно переключил внимание на моего спутника, который пока молчал. Но я уже чувствовала, что котелок начинает недобро свистеть. — Может, вы ещё обсудите, кто из нас больше спас жизней во второй магической? — бросил Блэк. — Или чей вклад в магический мир считается весомее? Напомню, что кто-то в рамках своей деятельности не гнушался ничем... — А давайте, — усмехнулся Ренард. — Только начнём не с числа спасённых, а с того, кто не отступал от идеалов, веры и принципов. Кто показал настоящую самоотдачу. А не сидел полжизни в определенных местах, а потом, вместо того, чтобы восстанавливать честное имя и статус семьи… — Дядя, — подала голос Камилла. — Перестань. — Почему же? — Ренард всё ещё улыбался. — У нас ужин. Разговор. Семейная атмосфера. — Семейная? — Блэк резко положил нож. — Тогда давайте уточним, кого мы пускаем за наш стол. — Сириус! — теперь уже мой отец на правах хозяина попытался угомонить Блэка, видя мой взгляд. — А я просто хочу знать, — Сириус наклонился вперёд. — Вы, Ренард, серьёзно считаете, что человеку с таким прошлым, как у Снейпа, стоит не просто сидеть за этим столом, но ещё и подавать пример? — Я считаю, что человек, сумевший выжить, спасти и продолжать свою карьеру, научную деятельность — уже лучше многих тех, кто просто причалил в тихую гавань и обживается на ее островах, да еще и смеет перестраивать ее под себя, ограждая от кипучего океана возможностей — Ренард отложил вилку. Камилла шумно вдохнула. Я стиснула пальцы на коленях. *** Ренард был из тех, кто говорил с изяществом, но бил в печень. Его фразы — тонкие шпильки, и он знал, что делает. Я понял его замысел быстро. Он использовал меня. Не против, не враждебно. Просто… как рычаг. Он точно знал, кто сидит напротив. И знал, что сейчас сорвёт замок с ящика. — Камилла, — сказал он, глядя теперь на племянницу, — тебе бы стоило присмотреться к таким мужчинам. Спокойные. Умные. Стабильные. Которые всегда знают, что мужчина без своего дела - это неполноценный мужчина. Мужчинам без этих… экзальтаций и блатной романтики. — Дядя, хватит, — сдавленно бросила она. Все семья Бенедикт замерла. Видимо они отлично знали, что заткнут Ренарда невозможно. Дамблдор же кинул на меня насмешливый взгляд, его явно развлекала ситуация, в которой из меня делают завидного зятя. Я воспользовался паузой: — Камилла — женщина с крайне нестандартным вкусом, что не возбраняется. И как известно, она встречается с Блэком. — Угу, — подал голос Глен. — Это как если бы эклер влюбился в динамит. — Почему? — продолжал Ренард с нарочитой невинностью. — Я просто замечаю: если бы я был моложе и женщиной — я бы наверняка увлекся импозантным мастером зелий. В нём есть... достоинство. Сириус хмыкнул. — Конечно. Особенно когда он читает мораль с таким выражением лица, будто ему выдали привилегию страдать громче всех. Не думал, что вы, Ренард, любите читать бульварную хронику магической Британии, где любят поплакать о полувековой любви Нюнчика. *** — Это ты про себя сейчас или про меня, Блэк? — холодно осведомился я. — Я про тебя, Снейп. И про твою бесконечную легенду. Ты так давно кормишь себя историей, что начал верить, будто заслуживаешь чужой жалости. — Если ты хочешь устроить публичный процесс, выбери зал побольше. Скамьи присяжных. Драматурга. И побольше света. Ты же любишь эффекты. Глен и Дюран явно подскажут нужные контакты, - я все еще держал себя в руках, удивительно. — Я просто хочу честности, — рявкнул он. — А ты... ты даже в искренности звучишь, как зелье: дозировано, холодно и с побочными эффектами. — Потому что я не выдаю слова на эмоциях. В отличие от тебя, — я сделал глоток. — Эмоции — штука нестабильная. Иногда превращаются в пар, иногда — в яд. Но редко — в аргумент. — Это ты сейчас про себя или про свою легендарную романтическую историю? — голос Сириуса стал тише, но опаснее, он снова пытался затронуть тему Лили, но на этот раз при родителях Бенни, что могло стать приличной проблемой. — Сириус! — рявкнула мама Бенедикт. — Достаточно! — Вау, — пробормотал Дюран. — Мы же даже не начали второе блюдо. Что будет на десерт — дуэль? — Я бы предложил ликёр и разбор моральных ценностей, — лениво протянул Дамблдор. — Но у нас, кажется, закончились обе бутылки. — Северус, а у вас остались запасы яда? — вдруг спросил Глен. — Ну, чисто из интереса. — К сожалению, нет. Всё ушло на глинтвейн, — сухо сказал ответил я, — Надеюсь, вам понравился аромат полыни. *** Я сидела, будто между порогами. Слева — Северус, сдержанный, точный, но я чувствовала: ещё немного — и он откажется быть вежливым. Справа — Камилла, которая сжимала бокал так, что он скрипел. Напротив — Сириус. Красный, резкий, как ржавое лезвие.Мама пыталась подавать мясо, как будто это могло уравновесить ситуацию. Отец ковырялся в тарелке с видом человека, которому уже поздно что-то объяснять. Альбус и Арноди — слишком довольно переглядывающиеся между собой. Верене — со смешками одобрения принимающая выпады моего мастера. Я почувствовала, как Северус чуть наклонился ко мне. — Если ты позволишь, — прошептал он, — я полноценно вмешаюсь. Я кивнула, доверяя Северусу, хотя и осознавала, что он тоже может полезть в бутылку и тогда ее горлышко точно треснет, обдав нас ядом. *** — Господа, — сказал я вслух, ровно. — Давай оставим классификацию достоинств и преступлений Министерству. Я здесь не ради похвалы. Не ради споров. А только потому, что был приглашён. — Это ещё вопрос — кем, — буркнул мой бывший недруг. — Вопрос решён. Бенедикт. Точка. — Я смотрел прямо на него. Без нажима. Но с точкой. — Ты не обязан это принимать. Но обязан быть вежливым гостем. Как и все мы, — на этой ноте я отправил четкий посыл во взгляде Ренарду. — У вас удивительная выдержка, Северус, — Ренард, решил, что может еще немного поязвить, — Это даже завораживает. Особенно на фоне таких... вспыльчивых аристократов. Единственной страстью которых является продолжение рода и протирание матрасов в фамильных особняках. Сириус сверкнул глазами. — А вы полагаете, Ренард, что у некоторых мастеров зелий подобный приоритет не стоит! Я приготовился отбрить обоих, но меня опередили. И опередили знатно. — Мы сегодня говорим только о зельях? — вскинулась Камилла. — Или ещё и о том, кто с кем спал и кто кого спас? Мертвая тишина. Даже ложка замерла на полпути ко рту у Верене. — Камилла, — мягко сказала Бенедикт. — Ну ты-то... Может, не сейчас? — А когда? — взорвалась она. — Когда Северус и Сириус снова вздумают драться словами, как в двадцать лет? Или когда Ренард в очередной раз попытается сделать из моего мужчины посмешище, тем самым просто опуская и игнорируя мой выбор? — Я не делаю посмешище, — заметил Ренард, — я просто ставлю зеркало. А то, что отражение вызывает спазмы — не моя вина. — Хватит, — после такого необычного вмешательства Камиллы, я решил не углублять бессмысленный спор, а просто перевести все на себя, — Хватит. С меня. С вас. Со всех. Ужин — это не трибунал и не театр. Я посмотрел на Сириуса. Не холодно. Не угрожающе. Просто — твёрдо. — Я здесь. Я не скрываюсь. И не нужно использовать меня для ваших намеков и инсинуаций. А если кто-то действительно хочет выдать мне рецензию на мою жизнь — подайте это с гарниром. Пока, простите, не впечатляет. — Ну что ж, — выдохнул Сириус. — Тогда возьму пример с блистательно откровенного Снейпа: мне неприятно, что вы, Ренард, решили прятаться за чужим достоинством, чтобы насолить лично мне. Если хотите говорить — говорите напрямую. — Хорошо, — Ренард кивнул. — Мне жаль, что ты не вырос. Ты всё ещё смотришь на мир, как подросток. Взрослый мужчина — это не тот, кто громче всех кричит "я прав", тянет одеяло на свою сторону. Это тот, кто умеет замолчать. Обдумать варианты. Порой уступить. Смотреть в глубь того, что может интересовать человека, находящегося рядом. Особенно, если у самого нет никаких реальных целей, никакого фундамента, на котором можно было крепко стоять. И не уйти. Попробовать разделить, попробовать поддержать, стать частью, а не утащить и оградить от всего мира. *** — А теперь, — сказал наконец Дамблдор, поднимая бокал, — предлагаю тост. За тех, кто говорит честно, делает много, и успевает остаться собой. Как бы это ни бесило окружающих. Все повернулись к нему. Он улыбался. Арноди подлила ему ликёра. Мама чуть расслабилась. После тирады Ренарда повисла тишина. Та самая, когда даже воздух в комнате решает не дышать. Камилла молча поставила бокал. Сириус не сводил глаз с тарелки, как будто пытался силой мысли переместиться в иное измерение. Я чувствовала, как под кожей пульсирует отголосок — спор закончен, но остаточное напряжение всё ещё вибрирует, будто натянутая струна. И вновь — абсолютно в своём ритме — Альбус, словно дирижёр после симфонии: — Арноди, вы ведь обещали показать мне свою старую записную книжку из экспедиции по Корсике? С травами и тем самым рецептом ликёра с белым вереском. — Конечно, — отозвалась Арноди, ни на кого больше не глядя. — Но только если вы наконец признаетесь, что украли у меня идею мариновать лепестки лаванды в фейри-вине. — Признаюсь. Под пытками. С вином. — Альбус изящно приподнял бровь. Она усмехнулась и подлила ему ликёра. Формально — из уважения. Фактически — с неприкрытым кокетством. — Наблюдать за вами — всё равно что читать дневник времён Первой магической и краснеть на каждой странице, — проворчала Верене. — Потому что вам до сих пор завидно, что вас не пригласили в ту экспедицию, — сладко сказала Арноди. — Конечно, завидно. Кто же не мечтает месяц жить в палатке с Альбусом, у которого три пары носков и ни одного компаса? — Компас у меня был. Просто он был очарован на поиск хорошего кофе, а не севера. Разговор окончательно ускользнул от драмы и устремился куда-то в зону ностальгии, флёрта и ретро-пикировок. Я увидела, как мама снова выдохнула. И даже папа с заметным облегчением поднялся со стула и предложил десерт. *** Блэк молчал. Это было уже не гневное молчание, а... усталое. Он словно сдулся. Или просто понял, что сцена сыграна, зритель аплодировал, а актёр остался в гримёрке. Камилла чуть наклонилась к нему, сказала что-то короткое. Он кивнул. Без спора. Я не следил. Просто зафиксировал. Мир не стал мягче. Но стал тише. И вот тогда, когда всё уже двигалось к благополучной развязке, отец Бенни встал. Молчал всё это время. На него никто не делал ставок. — Простите, — сказал он, — у меня предложение. Мистер Снейп. Я поднял бровь. — Вы человек непростой, как я понял. Но вы сегодня сделали то, что не делал никто. Вы позволили нам, как бы это сказать... поссориться честно. Без заклятий. Без уходов. Просто по-настоящему. И при этом не сломались. Он подошёл ко мне. Поставил передо мной плетёную корзинку с миниатюрной бутылкой настойки, прикрытой тканью. — В нашей семье, если кто-то выдержал всё, но остался за столом — ему дают вино. А если ещё и не потерял достоинства — вино с мёдом. Он положил руку мне на плечо. Лёгко. Без нажима. — Теперь , знаю что могу вас уважать. Спасибо, что не встал и не ушёл. —Он повторил слова матери Бенедикт, брошенные во время готовки, — Это важно. И ушёл, как будто ничего не произошло. Как будто это — не жест. А просто часть ужина. *** Я не могла пошевелиться. Только смотрела на Северуса. Он держал бутылку, смотрел на неё, как будто на редкий артефакт. Потом поднял глаза. И поймал мой взгляд. Не улыбнулся. Но я знала: внутри — это была именно она. Улыбка. Молчаливая. Твёрдая. Настоящая.