Лох

В лифте был не Андрей. Наверстывая упущенное время, выскочил во двор. Ни бабушек на скамейках, ни мам с колясками, ни этого неврастеника. Бли-и-ин! По наитию рванул налево — через проулок была центральная улица, по которой он мог добраться до дома. Шок. Значит, мозги сработали на автопилоте: от меня, такого раскрепощенного, только к себе. В привычную обстановку, к плеткам и фаллоимитаторам. Сказать, что я был зол, значит скромно умолчать о том, что творилось в моей голове: эмоции шквальной волной смели здравые рассуждения о психике клиента и его душевном равновесии, оставив только мое негодующее самовлюбленное эго и попранное чувство моей личной справедливости. «Попадись только мне, придурок, тебе эта ночь волшебной покажется, устрою я тебе комнату Синей Бороды, и цепи с наручниками, и кольца с браслетами, и плетки с ошейниками и… Вот-вот, именно ошейника строгого тебе и не хватает. Сука! И маску с шорами я тоже обязательно прикуплю, так как глаза тебе выколоть мне вряд ли кто позволит. Общественное достояние, ёперный бабай. Может, клетку приобрести? И пусть эта тварь оставшиеся дни в ней сидит. Поставлю ему собачью миску, ведро, чтобы гадил, а в воду буду добавлять чего-нибудь специфичного, когда развлечься захочется», — как-то до сегодняшнего дня мне не приходило в голову обзавестись подобными девайсами, но одна мысль о том, что я это все применю для того, чтобы обезопасить неуправляемого Соколова от тех, кто хотел до него добраться, действовала на меня вдохновляюще. Предаваясь своим мечтам, я увидел предмет моих нездоровых фантазий, отважно перебегающий улицу в неположенном месте. Оставалось только отловить и воплотить в жизнь то, на что он так усиленно меня подталкивал. Если бы я не был так взбешен — был бы более внимателен, но увы, слепая ярость захлестнула меня, заглушая даже инстинкт самосохранения. Уворачиваясь от несущегося на меня разнокалиберного транспорта, наперерез рванул за Андреем, догнал, резко дернул за плечо, и это было последнее, что я сделал перед тем, как моя голова столкнулась с серьезным препятствием к осуществлению моих грандиозных планов. Я очнулся и тут же захотел опять впасть в глубокий обморок. Пол подо мной ходил ходуном, словно живой. В слабой надежде, что это обман разыгравшегося воображения или, на худой конец, последствия удара, а не то, что я подумал, предпринял провальную попытку сесть. Пытаясь пошевелить онемевшими конечностями, огляделся в полумраке по сторонам. Единственным положительным моментом было присутствие охраняемого объекта неподалеку в этом же помещении. На первый взгляд, какие-либо видимые повреждения у него отсутствовали. В остальном все было хуже некуда. Тоскливое чувство обреченности от места, в которое нас упекли, пугало меня больше, чем ощущение движения собственного мозга под черепушкой, и куда как больше веревок, профессионально стягивающих ноги и руки за спиной. Глухой удар волны о борт, пол вновь резко покачнулся — последние сомнения развеялись. Это было чертово море. Значит, мы на чертовой яхте. Из огромного спектра всевозможных неприятностей и кар Господних это было самое худшее, что могло случиться. Даже если это всего лишь чья-то злая шутка и малохольный прыгун виртуозно умеет управлять этим… — оглядел отделку абсолютно пустой каюты — «символом роскоши и престижа», исходя из цены за кубометр на африканскую древесину, мне писец. А если не шутка… я, допустим, с помощью подручной магии освобожусь от оков, перебью всех на х… но поскольку лыжник нисколько не яхтсмен, опозорюсь по полной, вызвав по рации вертолет со спец.бригадой, чтобы нас транспортировали на берег, так как ни в лодку, ни на скутер, ни на плот я не полезу и под страхом смерти. В общем, тоже писец. Знал же я, как только этого звездуна летучего увидел, что ничем хорошим для меня это не светит. «Пятница, тринадцатое!» — зыркнул недобро в сторону негодяя. «Негодяй» таким же «ласковым» взглядом одарил меня. Я тут же устыдился. Подставился. Я, вроде, несу за него ответственность, и он, вроде как, за это неплохо заплатил. Выходит, мой косяк. Надо не сопли жевать, а решать эту задачу, пока она не разрослась до размера проблемы. Подергал руками, оценил качество узлов, навскидку определил сложность техники — вязал не спецназовец, скорее, моряк, уж больно специфично. Крепко, надежно, но… не на того напали. Это только японцы отличились нехилой фантазией в этом деле — могли так разнообразить обычное связывание пленников, что по одному виду можно было определить социальное положение и ранг пойманного, а также в каком преступлении он обвиняется. Там даже существовали специальные узлы для разной категории полоненных: для мужчин и женщин, для физически крепких людей с сильными руками, для тех, кто способен изворачиваться и выбираться из пут, для сумасшедших и для особо опасных. А это… Я сосредоточенно ощупал плетение, ища слабину. Не айс. Куда там торинава-дзютсу, это даже не шибари. Минут двадцать ушло на то, чтобы освободиться от «восьмерок» и встать. Мой подопечный радостно мыкнул. Обойдется, сейчас меня куда больше, чем его персона и наши наклейки на ртах, волновали собственные шнурки на кроссовках, которые никто не потрудился вытащить. Хвала духам моих предков. Чтобы мой клиент чего доброго не отяготил мозг ненужными знаниями, я сел к нему спиной, немножко пошаманил, немножко помолился, и через пару минут у меня в руках чудесным образом оказались две прекрасные струны с тяжелыми металлическими наконечниками. Кому-то сегодня здорово аукнутся восемь лет, что я изучал в Японии историю, где и подцепил эту нездоровую страсть к ходзё-дзютси вместе с интересом к явара, мэцубуси, сюрикэнам и остальной мало что говорящей обычному человеку нестандартной атрибутике. Клиент зазывно мычал, меняя тональность и амплитуду вращения зрачков. Умом я понимал, что ему плохо: руки связаны, рот заклеен, поза крайне утомительна и неудобна, но ведь как только освобожу, он же на меня кинется, как на источник всех своих бед, вон как рожа побурела и глазами молнии мечет. А вдруг не отобьюсь? Посмотрел на елозящего по полу Соколова, затягивающего узлы, и страдальчески поморщился — понял, что придется поступиться собственными интересами, а то потом не распутаю, да и слюной он ненароком захлебнуться может и буду я тут один на один с мерзким трупом, который при такой температуре не долго будет оставаться свежим, начнет чернеть, разлагаться… Последний довод показался мне убедительным и сыграл решающую роль: подошел, дернул скотч и вместо ожидаемого мата услышал неожиданное: — Сергей, нас убьют? Первая реакция: «Может, погладить?». Вторая: «А вдруг покусает?». Отрезвляющие воспоминания о том, как он бесил меня все это время, о том, что мы здесь по его вине и самое главное — как он смотрел на меня в нашу первую встречу. Как на… Такое разве можно забыть! Освободил от пут, помог ему подняться и ушел в противоположный угол постигать внутреннюю гармонию. То, что есть инструмент, — это подарок Судьбы, а вот вода… Воду я не просто не любил. Воду я боялся. До судорог. Это был тот самый скелет в шкафу, который своей масштабностью закрывал мне дорогу к нормальной работе на том поприще, что я выбрал, к тому самому светлому будущему, да и вообще… много еще к чему. И если бы не отец, я бы не прошел и половину тестов. Гидрофобия. Вердикт: выбраковка. И сейчас эти ужасы детства, воняя мертвечиной, настойчиво лезли сквозь подкорку подсознания, мешая сконцентрироваться на главном. Если я сумею переключиться на что-то другое, возможно, и выгорит, и у меня будет шанс. «У нас», — поправился я быстро, наблюдая, как клиент разминает затекшие руки и ноги. Переключиться… Легко только выговорить. — Тебе не страшно прыгать с трамплинов? Странный выбор. Какая там высота? Словно и не было этой каюты, малиновых следов от веревки на руках, этого отчаянного: «Нас убьют, Сергей?», ухватившись за любимую тему, Соколов светло улыбнулся: — Правильнее говорить «мощность». Обычно двести. Меньше только на тренировочных — не везде есть гиганты. Но мне кажется, неважно, какая высота. Метр, двадцать пять или больше, первый прыжок или тысячный — в глубине души всегда есть страх, и в самый неподходящий момент сосет под ложечкой. Когда ты смотришь, как летят другие, кажется, нет ничего особенного, минуту назад все казалось легким и прозаичным и не было никаких проблем, но когда подошла твоя очередь и ты, сидя на скамейке, смотришь вниз, туда, где люди как фигурки из Лего, ты чувствуешь, что на самом деле все не совсем так, — он уселся рядом. — У меня были неприятности, я занимался с психологом, и он мне объяснил, что в страхе нет ничего плохого, если ты умеешь его контролировать, проблема только в том, что он овладевает твоим разумом всегда по-разному. Каждый человек чего-то боится: одни — своих начальников, другие — черных кошек, некоторые — грома, а кто-то — молний. — Нас тоже учили на занятиях, что страх — это естественная защитная реакция нашего организма, это — начало прилива адреналина, это — тот самый момент, когда тело готовится бороться или бежать. — В таком аспекте я как-то не думал. Я просто учился сосуществовать с этим. Знаменитый джампингист Томас Моргенштерн сказал в своем репортаже: «Нельзя взять и убрать страх. Нельзя остановить его. Нельзя сказать, что завтра утром ты станешь бесстрашным. Это чувство будет с тобой перед каждым прыжком, тебе придется жить с ним». — Ты хочешь сказать, что ты боишься прыгать? — Я хочу сказать, что у меня всякий раз мороз по коже, когда я смотрю вниз. — «Пусть покинет меня всё, только бы не покинуло меня мужество» — Иоганн Готлиб Фихте. Семнадцатый век. Немецкий философ. — «Моим злейшим врагом на пути к цели является страх. Я очень трусливый человек и, как все трусливые люди, стремлюсь победить свой страх. Победа над страхом делает меня счастливым. Я хочу быть сильнее собственного страха, ради этого я снова и снова ищу опасности» — Райнхольд Месснер, в одиночку покоривший все "восьмитысячники" планеты. «Первая рекомендация: если у Вас с детства остался какой-то страх, типа страха темноты, высоты, замкнутого пространства и прочего… Вам этот страх надо преодолеть сознательно, иначе рано или поздно он вас найдёт», — не уверен, но кажется, это тоже его. Странная у нас тема для разговора. Сидим непонятно где, сейчас нас убивать придут, а мы обсуждаем, как бороться с фобиями. — Соколов доверчиво прижался ко мне теплым боком. — Я отчаянный трус, у меня было странное детство и сложные отношения в семье, и, чтобы не зацикливаться на этом, а повзрослеть и жить дальше, я выбрал трамплин. Смотрю вниз и думаю: а вдруг парашют не раскроется — ладно, шучу. Думаю о том, что, если манданусь, пусть будет сразу и насмерть, лишь бы не позвоночником, страх стать калекой переплевывает по своей силе все остальные. Отталкиваюсь, разгоняюсь, лечу и чувствую себя в другом измерении. Испытываю в этот миг такой восторг, что даже не столько результат важен, сколько эта возможность ощутить себя птицей. И хочется все дальше и дальше, все больше и больше, хоть на долю секунды задержаться в воздухе дольше, чем в прошлый раз. Ради этого стоит жить и терпеть. Вот сейчас нас убьют, а мне обидно, что я не дотянул до соревнований. Ты не представляешь, там такой трамплин классный. Я просто уверен, что показал бы отличный результат. — «Не то». Соколов, почему ты не любишь геев? Мы все равно умрем через час или два, я просто хочу понять, за что? Ты скажи, я переживу. Он долго молчал, по-видимому, подбирал слова, чтобы для моего уха это прозвучало не очень обидно. — Содомия. Мужеложство. Педерастия. Вслушайся, как отвратительно звучит. Обязательно кто-нибудь узнает… После этого останется только веревка и мыло, — он закрыл лицо руками. — Сначала невменяемая мать, которая своеобразным способом отыгрывалась на мне за отца, ушедшего к другой, вымещая на мне всю свою нерастраченную любовь к нему, насилуя не по одному разу в день в течение нескольких лет. И дело даже не в том, что она была сильнее, мне некуда было уйти, сказать о таком… — кому скажешь… да и как, она же мать. Ее бы лишили родительских прав, а меня — поместили в детский дом, а там, говорят, во сто раз хуже, так что я трусливо выбрал меньшее из зол. Омерзение и ужас от того первого раза, когда она пришла в мою комнату пьяная, разодетая, как шлюха с прикрепленным к поясу дилдо, через какое-то время прошло, и я даже приспособился получать удовольствие. Тошнотворно, не так ли? Дальше — хуже. Это стало моим бытом, а потом уже и необходимостью, я больше не плакал, я примирился. А потом заявился отец, в кои-то веки решивший проведать своего отпрыска. Картина, которую он застал, появившись нежданчиком, потрясла его настолько, что, не подумав о шуме и соседях, он выпустил в свою бывшую всю обойму, решив, что она сошла с ума, что, по-видимому, и было, поставь ей кто диагноз при жизни. Ярчайшие воспоминания моего отрочества: кровь матери смешивается с моей спермой, растекается по моему животу, ее мозги на моем лице, а я, глядя в глаза отцу, обхватив ногами агонизирующее тело, насаживаюсь на дилдо, понимая, что такого больше не будет никогда. Мощнейший оргазм. Я все кончал и кончал, пока не разлетелся на атомы. Когда пришел в себя, отца уже не было. Кто-то вызвал милицию, прибежавшая гувернантка пыталась привести меня в чувство, а я то рыдал, то смеялся, стоило мне подумать о том, что, когда ушел этот мудак, я снял с матери страпон и спрятал его у себя под бельем, и теперь, несмотря ни на что, у меня всегда под рукой будет замечательная игрушка. Только я жестоко ошибся: сколько я потом не старался доставить себе удовольствие таким способом, ничего не получалось, я видел только глаза отца, полные ужаса и отвращения. Мои сверстники увлекались паркуром и компьютерными играми, ходили в походы, фанатели на модных тусовках, тряслись над триллерами, а меня с некоторых пор привлекали другие фильмы. Я пытался стать прежним, но… наверное, какой-то необратимый процесс уже произошел в моем организме, и я сдался. Решил, что раз я уже такой и никак не исправишь, надо жить с этим. Выкинул старый дилдо, смирившись с его бесполезностью, загорелся идеей приобрести новый и месяца три набирался смелости, понимая, что едва ли удастся, но когда фиолетовые и черные фаллосы стали мерещиться из-за каждого угла, я пошел в бутик, где продавали такие вещи и… толстая тетка схватила меня за ухо и, до тех пор, пока я не вырвался и не убежал, орала на весь торговый центр, что я малолетний извращенец и хулиган. Отца после случившегося я больше не видел. Кто-то сказал, что он уехал за границу. Возможно, со своей другой семьей. Мне не было до этого дела, я пытался как-то прожить еще один день. После похорон, какая-то тетка, обозвавшись дальней родственницей, взяла надо мной опеку, но выяснив что квартиру отсудить не получится, укатила, ограничившись материнскими драгоценностями и своим присутствием меня больше не докучала. В общем, жил я один, на деньги она благородно не позарилась, вернее, она их попросту не нашла, а я естественно не показал, так что в материальном плане я не бедствовал, я с ума сходил совсем по другой причине. С мыслью, что я грязный извращенец, стыдливо заталкивал себе в анал то пальцы, то огурцы в презервативах. В тот магазин я больше не ходил. А потом я записался на прыжки с трамплина, так как был уверен, что с него можно упасть и разбиться, и на этом все и закончится. Но что-то опять не сложилось. Я доучился в лицее, поступил в Томский военно-медицинский институт. Но хоть и окончил его с красным дипломом, по специальности не работал, с головой уйдя в спорт. Кто-то ломал ноги, кто-то — руки, у ребят из команды было несколько неудачных падений со смещением позвонков, но только не у меня. Что бы я не вытворял, за все время я даже ногтя не покалечил, а потом появилось то, ради чего я живу: полет и свобода, преодолеть хоть на миг силу тяжести и почувствовать себя птицей, далекой от всего этого. Хотя бы ненадолго перестать быть собой. Через долгую паузу, убрав руки от лица, отважно снимая забрало за шаг перед вечностью: — Ты спрашивал меня о мужчинах. Это сложно. Это сразу «прощай, репутация, прощай, мой трамплин». Нет, мужчины не для меня. Это слишком опасно. Жить в постоянном страхе разоблачения, пугаясь собственной тени, страшась осуждений и насмешек, боясь, что человек, которому ты безоговорочно доверился, пронесет камеру, а наутро проснешься звездой уже других рейтинговых программ. Моя жизнь это и так сплошные развалины, на них невозможно жить, хотя бы удержаться на краю, это уже счастье. Разве что… — Что? Соколов невесело хмыкнул: — На меня западет какой-нибудь принц, которому и в голову не придет выкладывать в инстаграм фотографии себя любимого, скачущего на чемпионе мира по скай джампингу, для того чтобы повысить свой статус. Я сидел рядом, пытаясь осознать и переварить. Сумасшедшая мать, насилующая собственного ребенка, отец-урод, которого едва ли волновала судьба сына, иначе бы он навещал его почаще, а не случая к случаю, убийство, разбуженная сексуальная потребность, невозможность ее нормально удовлетворить, медик и… стереотипы, навязанные обществом. «Противный», «мерзкий», «гадкий». Мозг в шоке свернулся в горошину, отказываясь воспринимать полученную информацию. Я поднялся, удобно накрутил струну на левую ладонь, второй обвил правое запястье: — Насчет соревнований не знаю, постараюсь сделать все возможное, но я не господь Бог. А вообще, хочу тебе сказать, все это — фигня, по большому счету, тебе не повезло только дважды. Первый раз — когда у тебя не хватило мужества отказаться от меня, второй — вот сейчас. Мы в море. Я тоже посещал психологов в свое время и перечитал кучу умных книжек и что только не делал, но от своего страха перед водой я так и не смог защититься. У меня махровая гидрофобия, и это ничем не лечится. Я бы, наверное, сказал еще что-нибудь, но так не вовремя открывающаяся дверь помешала моему чувству раскаяния хлынуть к его ногам. Тело рефлекторно перешло в боевой режим, как только сработали анализаторы на угрожающую охраняемому объекту опасность. Скорость и внезапность, состояние полного эмоционального покоя при полном внутреннем молчании убитого соколовскими откровениями мозга, концентрация на главном, сознание, логика, интеллект не успевают переключиться, и для спасения ситуации включается интуиция и та Сила, которая дает могущество и власть над временем. Я не знал, сколько чуваков на судне, я не собирался устраивать пати и считать, всем ли хватит партнеров, я обязан был защитить. Чужие жизни против наших двух, а точнее, против одной, ставшей для меня единственно важной. Я, как шальной, метался по трехмачтовой яхте сперва со струной, потом с Макаровым, через какое-то время удачно поменяв его на Вальтер, потом мне попал в руки, вызвав чувство благоговения, ТТ, видать, его бывший хозяин был любителем эпатажных вещичек — пистолет находился в идеальном состоянии, и наконец процесс обмена был завершен потрясающим красавцем Зиг Зойером. Я обычно использую в работе Глок, но тут, как говорится, берешь, на что Бог расщедрился. Всевышний не поскупился — уж я-то понимал толк в подарках. А дальше — как в популярном блокбастере. Яркое солнце, ослепительно голубое небо, озарение, снизошедшее откуда-то сверху. «Вот же оно, то самое, идеальное, то единственно важное и ценное, то, что ты искал всю свою непутевую несознательную жизнь, путаясь, ошибаясь и обманываясь, бежит к тебе, падает, поскальзываясь на чьих-то вывернутых внутренностях, встает, пошатываясь, устремляясь к тебе мокрому, грязному, окровавленному, протягивает руки, чтобы… Обнять?» «Не бойся. Ничего не бойся. Не бойся болезней. Они закаляют тело и душу. Не бойся неудач. Они закаляют волю. Не бойся старости — и она не обременит тебя, не опечалит. Не бойся своих слабостей или грехов — все мы такие у Бога. Нужно знать, каким ты хочешь быть и что делать. Так и поступай. Так и иди по жизни. И так тебе будет…» — это было последнее, что я вспомнил, за оставшуюся мне долю секунды не успев удивиться тому, что на ум пришли строки не восточной идеологии, которой меня пичкали в течение многих лет, а нашего, исконно русского Мирослава Дочинца. Оттолкнул Соколова с линии огня, одновременно с этим разрядил обойму в наконец-то обнаруженного последнего противника и понял с облегчением, что эта пуля убьет меня быстрее и раньше, чем мой панический ужас перед водой. Водой, в которой живут и ждут своего часа чудовища из моих детских кошмаров.