Лох

«Разве так бывает? — пловец сосредоточенно загребал одной рукой и размеренно двигал ногами. — Нет, это не мое. Мне это не нужно. Мне бы только дожить до соревнований, а там… Если бы можно было бы на трамплине… но я-то знаю, что это практически нереально… было бы круто», — мешанина из обрывков мыслей, чтобы не концентрироваться на человеке, лежащем у него на груди и не подающем признаков жизни. Чужая спина была теплой, а может, это спортсмену только казалось — уж очень хотелось ему верить в то, что тащит он это тяжелое, инертное тело не напрасно. Бурый шлейф, тянущийся за ними, оптимизма не вызывал, но «это же не океан, здесь не водятся хищники, и берег видно, и я в прекрасной форме, и…» Он заработал свободной рукой активнее, желая как можно быстрее избавиться от щекочущего нервы ощущения близости. Обрадовался, задев ногами дно, вытащил раненого-дефис-нахлебавшегося-воды на песок и конкретно струхнул, понимая, что на дальнейшие действия не способен — больно пикантной была ситуация и объект оказания помощи вызывал двоякое чувство. Спортсмен прекрасно знал, как оказывать первую помощь, но как это придется делать ему… «Я?! Ему?!» — освободить легкие пострадавшего от попавшей воды, положив его на колено, было делом нескольких секунд, а вот дальше… «А, черт! Это девушка! Девушка! Просто небритая. Кончита Вурст? Бред! — как пинком под зад: — Он не девушка. И мы не целуемся», — одно вдувание, четыре-пять надавливаний на грудину, пятнадцать выдохов рот в рот в минуту. Грудь прогибается под руками на пять сантиметров. Как решить сиюминутно возникшую дилемму не между сломать или не сломать ребро — тут даже не обсуждалось, — а между надавить сильнее или не задеть обильно кровоточащую рану с застрявшей в ней пулей. — Одинцов! — Хрен с ней, с пулей, ребрами тоже можно пожертвовать — руки ходят монотонно, как поршни. И срываясь в крик, отчаянно: — Дыши, сволочь! Дыши! Не было приказа «умирать»! Только успел повернуть телохранителю голову, как тот судорожно вдохнул и закашлялся, вытолкнув из легких остатки воды. Застонал, рвано выдохнул, но в сознание вернуться не поспешил, игнорируя напрочь мольбы клиента и его жгучее желание свести телесные контакты до минимума и тем самым защитить разрушающийся мозг от искушения помечтать о том, «а что, если…» Взяв себя в руки, Соколов, матерясь, подтащил в тень деревьев обнаглевшего работника, разорвал на лоскуты свою любимую рубашку за три сотни баксов, завис, разглядывая чужое тело: четко прорисованные мышцы, кубики пресса, соски, дразнящие взгляд своей сверхмерной выпирающей сексуальностью. С трудом оторвал себя от созерцательного процесса, перевязал, вздрагивая всякий раз, когда ему казалось, что Одинцов смотрит на него и ржет, и с тоской понял, что телохранитель не притворяется, тот действительно был плох. — Ненавижу тебя! Так не бывает! Это все не по-настоящему. Не взаправду. Одинцов! Имей совесть! Чужая жизнь вместе с кровью, что никак не желала останавливаться, уходила в песок. Стандартный рабочий день; отдыхающих ни одного; дорога малопроезжая, а в это время суток, как назло, абсолютно пустая. Грязный, взъерошенный, раздетый до пояса спортсмен метался по трассе, понимая, что в таком виде он сможет остановить машину, разве что, если пойдет на таран, ведь наверняка примут за пьяного или умалишенного. Но ему повезло: не пришлось выбивать собой лобовое стекло и доказывать вменяемость водителю так удачно появившегося «Ситроена», ему даже не побоялись дать телефон, и отличная память, которую он так часто проклинал, в этот раз сослужила добрую службу, высветив, как на табло, номер того болтуна, что всучил ему этого камикадзе с боязнью воды. Соколов рассказал, где находится, объяснил, по какой причине срочно требуется реанимобиль, и, после короткого «Ждите», замер с трубкой, слушая частые гудки и не зная, что еще предпринять. Он не решался везти Одинцова на гражданской машине и без сопровождения: при таких повреждениях это было опасно, да к тому же огнестрел всегда чреват вопросами, а вдруг из больницы его заберут сразу в тюрьму, как убийцу, а вдруг… Отогнал малоприятные мысли, вернул мобильник владельцу, отказавшись от дальнейшей помощи и поспешил к раненому. Убедившись, что «эта сволочь» дышит, присел рядом. «Несправедливая штука жизнь: уже второй раз по моим счетам расплачиваются другие, — прикоснулся, преодолев робость, к чужому плечу, провел пальцами по волосам, лицу, прижал ладонь, сжатую в кулак, к своей груди. — Вот значит, зачем люди нанимают себе телохранителей — чтобы Богу было что предложить в обмен на свою никчемную сущность». Ветер вздыбил волны, собрал ветви деревьев в воронки. Соколов поднял голову на быстро снижающуюся черно-белую стрекозу. Не успел удивиться и обрадоваться, как вертушка уже села и люди с носилками уже бежали к ним. Известный хирург, которого он не единожды видел по телевизору, приложил ладонь к шее Одинцова, бросил короткое «вовремя», потом Соколову «ты с ним» — скорее утверждающее, чем вопросительное. Благодарно кивнув, спортсмен «нырнул» в «Ансат». Одинцов так и не открыл глаза. Опутанный датчиками и трубками, он не видел, как из него извлекали пули, как латали раны, и не знал, что ставший ему самым дорогим на свете человек держал его за руку все это время. Соколов, устав бояться за такую значимую для него жизнь, про себя иступленно молился, понимая, что это единственное, чем он может сейчас помочь. Поддержать. Хотя бы мысленно. Безвольная ладонь, что он так и не выпустил во время операции, корабликом лежала в его сильной руке. «Держись! Я рядом! — и как на соревнованиях при командном зачете: — Серега, мы сможем, ты главное верь мне. Серега!». В мысленный монолог вкрадчиво пролезли мысли об одинцовском любовнике. Вспомнилось сразу все: и надпись на плакате над кроватью, и страстные стоны, и два тела, не боясь осуждений, прильнувшие друг к другу. Так откровенно. На лбу выступили предательские капли, как только Соколов представил себя на месте Кошмарова. Ему тут же сунули в руку стакан с корвалолом, разведенным в воде, и салфетку. Он благодарно кивнул, постаравшись абстрагироваться от собственной фантазии, как от наидичайшей. Подсознание усмехнулось, временно взяв тайм-аут. Длинные пряди волос Одинцова свесились почти до пола — спортсмен машинально собрал их, подержал в свободной руке и аккуратно отпустил, впервые ощутив: густые, мягкие, шелковистые. Каштановые — под его потрясающие глаза само то. Вертолет чуть качнулся, заходя на посадку. Соколов с трудом заставил себя разжать руку и выпустить длинные ухоженные пальцы с аккуратно подпиленными ногтями. Нервно сглотнул, вспомнив тринадцатое число, первую встречу, когда эти самые пальцы коснулись его и он умер, растворившись в многообещающем взгляде пронизывающих насквозь откровенных ультрамариновых глаз. Или как тогда, на кухне, когда больше жизни захотелось прижаться, прикоснуться, почувствовать, поверить, что возможно. Как сказала Юлька, угадав на раз своей женской интуицией то, что творилось в душе: «Ты попал, Соколов». Попал… Андрей покраснел, понимая, что из-за своей стеснительности и неопытности в отношениях он теперь никогда не узнает, как ЭТО происходит не с имитацией, а с настоящим, с таким вот, как у Сергея. Как может выглядеть быт, когда просыпаешься утром в одной постели с… — Прости, что не уберег. Надеюсь, все обойдется, — поправил на телохранителе одеяло и, не дожидаясь, когда опустят лестницу, выпрыгнул из вертушки, чтобы не рвать себе сердце долгими проводами и не смешить народ наворачивающимися слезами. Репутация превыше всего. И первый раз серьезно задумался: а не слишком ли высока за нее цена. Встретивший их у госпиталя генерал, убедившись, что ценному сотруднику ничего не угрожает, самолично отвез чемпиона домой, тут же предложив, в соответствие с контрактом, другого телохранителя или даже двух без доплаты. Весь уйдя в свои мысли, став замкнутым и нелюдимым, Соколов равнодушно покачал головой: — Не надо. — Я обращусь, если возникнет необходимость, — услышал военный, перед тем как за клиентом захлопнулась дверь. Странный товарищ не заикнулся о деньгах за не отработанное телохранителем время, даже попытался предложить еще. Генералу это польстило — выходит, клиент с понятиями и сумел по достоинству оценить работу, но в его практике прецеденты были, так что он бы ничему не удивился. Сумма была значительной. А фраза эта киношная, умилившая служаку до икоты, о том, что, в случае необходимости, если возникнет вопрос о превышении телохранителем своих полномочий, он всегда готов подъехать хоть в суд, хоть в прокуратуру, чтобы подтвердить реальность опасности угрожавшей его жизни, еще долго стояла в ушах разведчика, смотрящего вслед удаляющейся фигуре. Спортсмен неслышной тенью третий день бродил по пустому дому. Перевернутые стулья, следы от пуль, застрявших в стенах и дверном косяке, засыпанная каким-то порошком мебель — работа криминалистов, — рифленые отпечатки на ковре, грязь. Надо бы вызвать клининговую компанию, чтобы почистили и вывезли испорченную мебель, да и новую заказать бы не помешало — спать не на чем. Да вот только сил набрать номер нет, и желания с настроением тоже. Дом — это не стены, дом — это место, в которое хочется возвращаться, место, где тебя ждут. Если есть, конечно, кому ждать… Одиночество, хлестнув створками распахнутых окон, заставило поежиться. «Я всех теряю, кто мне дорог. Наверное, это неизбежно, пора бы смириться и перестать переть против Бога. Что там было в том письме? Вроде, что-то о том, что если я не поберегусь и не буду предусмотрителен… Какая проза. Говорят, Судьба человека написана с другой стороны его черепа. Жаль, конечно, трамплины и лыжи, но раз так случилось, я встречу предназначенное мне достойно. Просто… — Соколов задумался, — очень хотелось бы напоследок успеть сделать что-то еще, такое, чтобы помнили». Он неспешно прошел к иконостасу, зажег свечу и долго всматривался в беспристрастные, умудренные жизнью глаза чудотворца. «По-че-му?» — один и тот же вопрос на протяжении практически всей жизни, сейчас, как и раньше, повис в воздухе. Не дождавшись ответа, Соколов задул огонек, расправил плечи. «Прости, Господи, перегнул ты нынче палку, даже моему ишачьему терпению пришел конец. Мне не ради чего».

***

…Я смотрел в окно. Вид с этого ракурса был потрясающим — почему-то я обратил внимание на это только тогда, когда подошло время покинуть. «Вот и все. С квартирой придется расстаться. Перееду на окраину. Машину? Нет, машину не отдам — это мое все. Буду подыскивать другую работу. Телохранитель не просто не умеющий плавать, а с процветающей гидрофобией, никому не нужен. В инкассаторы скучно. Пойду в менты. Ну и что, что платят мизер, зато не придираются, — покидал вещи в сумку. — Странно. Не так-то их у меня, оказывается, и много. Костюмов и девайсов для секс-игрищ раз в двадцать больше. Какой я, однако, испорченный. И с кем мне теперь…» В размышления вклинилась резкая трель звонка. «Городской? Кого бы это? Наверняка хозяйка». — Да? — Приезжай. На тебя поступил заказ, — в трубке отбой. Артур… Добрался. То есть, дождался. «От черта крестом, от свиньи пестом…» И ни раны его мои не смущают, ни фобии и ни то, что мне нет до него никакого дела. Договориться полюбовно не получилось — решил не оригинальничать, пошел по проторенной дорожке, выходит. Куда как просто. Только вот невезуха вышла, не продаюсь я нынче. Занес владелице ключи, сел в машину и все же решил заехать в Управу. Написать заявление. Взять характеристику. Имущество там кое-какое свое захватить. Зашел, как обычно, не постучавшись: — Я к нему не пойду даже за сто штук! — А за двести? Вздрогнул, оборачиваясь на голос. — Соколов оплатил контракт полностью. Я так понял, вы согласны увеличить сумму? — засуетился работорговец в погонах, услышав фантастическое предложение. Никак не комментируя генеральскую хватку, спортсмен черканул витиеватую подпись под спешно подсунутым ему новым договором. — Одинцов, при таких условиях ты не имеешь право отказаться. Если что-то не устраивает, вернешь клиенту неустойку в двойном размере, что оговаривается в положении Агентства. Мне надо в ГЛАВК, а вы тут разберитесь между собой и уходя, закройте дверь. Одинцов. Ты меня слышал? — сквозь вату и шум в ушах голос начальства. — Слышал. Закрою, — сухими губами. Пол под ногами как тогда палуба, по которой я носился, запретив себе смотреть за борт. В раскачку. — За двести пойдешь? — настойчиво допытывался Соколов, подходя ближе, словно не веря, что Счастье достается практически даром. — Простите. Я думал, тут будет другой. — Олигарх? — Нет. У меня никогда не было олигархов, — не стал я врать, — только звезды модных тусовок. Уровень не тот. Я же пи… Он зажал мне рот ладонью. — Я нет. Но, говорят, в жизни надо попробовать все. Закрывай двери и поехали ко мне. У меня новая кровать. — А диван? Мы шли по звенящему от пустоты коридору. Он и я. Он и я. Я и ОН. — Выкинул. Ты же видел, как там все разворотили. Прикинь, какая засада, только кровать. Одна. Хотя есть шкафы, подоконники, кресла, вроде, целые и стол. И… стиральная машинка. Ты, кстати, на чем предпочитаешь? — На тебе. Соколов усмехнулся: — Надеюсь, не пожалеешь. Мы вышли из офиса. Сели в его машину. Ярко-красный Феррари сорвался с места. — Никогда не думал, что стою так дорого. — Никогда не думал, что буду платить мужику, чтобы тот со мной переспал. Комизм ситуации был налицо. Переглянувшись, мы дружно заржали. Не знаю, как у него, а у меня так уж точно это было нервное. Он зачем-то меня провоцировал, не догадываясь, что я не шутил. Справившись со своей истерикой, я выдал оптимистично бодрящее: — Falke, если тебе доставит это радость, можешь потом трахнуть меня. Он оценивающе посмотрел в мою сторону: — Серьезно?! Спасибо! Обязательно воспользуюсь твоим предложением. Лед был сломлен. Мы катались по городу, на каруселях в луна-парке, ели мороженое, каждый вспоминал смешные случаи из своей жизни, говорили о музеях и театрах, о недавно открывшемся ночном клубе, в котором ни один из нас еще не был, о планах на будущее. А когда наступила ночь, ему приспичило повезти меня за город. Феррари цвета заката нес меня к новым приключениям. Новая жизнь. Новые перспективы. А вода… Машина замерла, ткнувшись носом в кусты магнолии. Андрей вышел: — Ты мне веришь? — потянул с себя тонкую футболку. Я ошарашенно кивнул, бросив свою поверх его. По логике, это была моя фраза. «Полнолуние», — всплыли в моей голове научно-познавательные тексты о влиянии ночного светила на некоторых особей в период эмоционального возбуждения. Его джинсы, боксеры, носки легли рядом. Я быстро дораздевался и шагнул следом, ухватившись за протянутую мне огромную, как Мир, раскрытую ладонь. Набежавший буравчик волны лизнул лодыжки, словно извиняясь за неприятности, причиненные ранее. — Ты мне не оставляешь выбора. Я оттолкнулся и поплыл с ним рядом в лунную дорожку, в пыльцой опадающие частые звезды, в свое новое НАСТОЯЩЕЕ, непридуманное счастье. Повернув голову, он серьезно посмотрел на меня: — Нет там никого, кроме мелких рыбешек и крабов, нет, и никогда не было. Я хотел тебе сказать спасибо. За все. Мне осталось жить три дня — я это знаю, я очень сильный, не смотри, что худой. И я умею принимать решения, иначе я бы не стал Чемпионом. Я хочу умереть Человеком. Понимаешь? Человеком. Или исчезнуть. Но так, чтобы вспоминали добром. — А я с тобой? — подумал о том, что у заигравшегося наследника съехала крыша и он, как его предки, которые, по роже видно, не все были русскими, решил взять меня с собой на тот свет, как свиту. — Нет, конечно. Ты прекрасно держишься на воде, тут недалеко, ты доплывешь. А машина — мой тебе подарок. Документы и дарственная в бардачке. Все по закону, с уплатой налогов и пошлин, так что не думай обо мне плохо. Я теряю всех, к кому успеваю привязаться, видать, Судьба у меня такая. Вот и ты… — Что я? В его глазах полыхнули звезды. Ответа можно было ждать до бесконечности. Чемпионами не рождаются, чемпионами становятся. И друзьями так просто не разбрасываются, да и клиентами тоже. Я точно знал, что там, с глубины поднимается ко мне полуразложившийся мертвяк из моего босоногого детства, которого я увидел, когда зацепился трусами за корягу, и не она держала меня своим сучком, а его распухшие пальцы тянули на дно. Тошнота подкатила к горлу, сдавило судорогой диафрагму, стало нечем дышать, и тело, утратив связь с реальностью, безвольно пошло вниз. — Одинцов! — Не ори мне в ухо, я тебя прекрасно слышу. — Ты все портишь! Мне так сложно было на это решиться, я так долго обдумывал, как это должно произойти, а ты. А ты! — он сверкнул глазами. Обвиняюще ткнул в меня пальцем: — Ты это сделал нарочно! Не получишь машину! Рассерженный Андрей плюхнулся на песок рядом со мной. — Да без проблем. Будешь возить меня сам, — я закинул руки за голову. — С чего бы это? Он настороженно глянул на мое распростертое тело, задержал взгляд на гениталиях. — С того, что я тебе нравлюсь. Даже в темноте было видно, как он смутился. — Одинцов, не хотел тебе говорить, ты же, вроде, ФСБшник, а у меня отец — вор в законе. Я его практически не помню — виделись редко, да особо и не баловал он меня своим вниманием, а где-то месяца два назад звонки начались странные, потом письмо это дурацкое, коронация. Я в этом ничего не смыслю, да и не хотел я никогда быть бандитом. Коронация эта — профанация. Думаю, им для чего-то мой титул понадобился, вот и отыскали. У меня определенные привилегии есть при пересечении границы — я мотаюсь по всему миру и бываю в таких местах, куда простому смертному не попасть. Может, это как-то с терроризмом связано или с наркотиками. Я не знаю, как всего этого избежать. Мне сказали: откажешься — будут проблемы, соглашусь — уверен, их будет не меньше. Сейчас я Чемпион мира, человек честный и порядочный, а через три дня, ну, может, чуть позже, мое имя смешают с грязью. Репутация — это все, что у меня есть. Это святое. — А преемник? — я сел. — Сколько я знаю эту «кухню», ты можешь отказаться от власти в пользу преемника. — Я это сразу предложил — меня даже слушать не стали, мотивируя свой выбор кровным родством и какими-то обязательствами. Я вспомнил, о чем рассказывала Юлька: — Брат. Ты же сказал, что у твоего отца была вторая семья и там был мальчик. — Я говорил про мальчика? — подозрительно уставился он на меня. — Говорил-говорил. Мне-то тебе что врать, я лицо незаинтересованное. — Да, во второй семье у него тоже был сын. Представляешь, каково мне жилось, думая о том, другом, после того что сделали со мной. Ладно, проехали. Где я его разыщу за три дня? — Выкрутимся, не переживай. Когда будет коронация, я пойду с тобой, а ты скажешь, что отрекаешься от власти в пользу младшего брата. Он внимательно посмотрел на меня: — Ты сможешь его найти, или у тебя есть кандидат на место смертника? Я расплылся в широкой улыбке: — Есть один отморозок на примете. Только я что-то не знаю ни одного пахана с фамилией Соколов. — У меня не его фамилия. Точнее, не совсем его. Когда на место убийства прибыли следаки и опознали в женском трупе знаменитую актрису, то разобравшись в ситуации, решили замять это дело по-тихому и, чтобы ничего предосудительного не просочилось, а возможно, чтя память моей родительницы или мою психику оберегая — тут я не знаю, с чего была проявлена такая щедрость, — мне практически сразу предложили ее сменить. Я подумал, что это хорошая идея. Ни с отцом, ни с матерью я не хотел иметь ничего общего. Но фантазия у меня всегда была бедная: попросил поменять одну букву — показалось, что этого будет достаточно. Не думал, что кому-то я буду интересен. Да еще и со стороны отца, да еще что на меня выйдут с таким предложением. Сережа, — кажется, второй или третий раз он назвал меня по имени, — тебе, наверное, ехать пора? — не дал он мне возможности порадоваться сдвигу в наших отношениях. — Куда гонишь? — прибалдел я в который раз за сутки с его хватки. «У меня романтическое настроение, я весь в ожидании. А тут этот «толстый» намек, чтобы я губу не раскатывал, и кинулся совершать подвиги «во славу ей», такой непредсказуемой, но ведь мы оба уже раздеты… Вот как его поймешь? Динамо, или он так со мной кокетничает? Ладно, дам ему минут пять, как раз обсохнем». — Успеется. — Я думал, тебе к твоему богемному красавцу надо. Машину забирай, только до дома меня подбрось. — Ты же сказал, что заплатил, чтобы я с тобой переспал. — Ты спятил? — спросил Соколов тихо, но попытку сбежать не предпринял. Я встал, подошел к машине, собрал его вещи, кинул ему на колени: — Одевайся, хватит яйца морозить. Быстро облачился сам. Он сел на сиденье пассажира, уступив мне место за рулем. Я ничего не понимал: что это за «кошки-мышки»? При чем тут Кошмаров? Я ему нравлюсь или нет? Может, показать то забойное видео, где мы с ним уже по-всякому? Представил, какое это произведет на него впечатление и сунул сотку в карман поглубже. Не с его убитой психикой. Пусть выкручивается сам. Мне сейчас только его обвинений не хватало. Заехали в ресторан: местный, спокойный, и дружелюбный, и практически пустой, за исключением двух столиков и певицы, покачивающейся на сцене в такт удачно пародируемой Тони Бракстон. «It only took a moment A solitary glance And I could hear the voice of rapture call I've loved you from a distance Afraid to take a chance And now it seems I can't help but to fall Imagine my surprise To open up my eyes And find that you were looking back». Он был расстроен и растерян, я… Я даже сердиться на него не мог. Смотрел и видел его в розовом. Неустойчивого, неловкого, уязвимого. Вспомнил, как он стоял передо мной на коленях, отсасывая, то есть высасывая «яд» полоза из ранки, как я застал его на кухне, когда он допивал кофе из чашки, из которой до этого пил я, и какие у него были глаза, виноватые… и осколки, которые он кинулся собирать, не удержав эту чертову чашку в руках. И… этот взгляд, когда он думал, что я на него не смотрю. Я наворачиваю или?.. Вот же бред! Нет. Едва ли. Хотя… Мои мозги жалобно заскулили, путаясь в противоречивой информации, не зная, как в этом разобраться. У меня никогда не было такого — все мои партнеры было созревшими и готовыми физически и психологически для таких отношений. Трах, сплошной трах, море траха ко всеобщему ликованию. Ни я, ни за мной никто никогда не ухаживал. Идиотских мыслей, что это плохо, никому в голову не приходило. Как может быть плохо, когда просто охуительно. — Андрей. В глазах, поднятых на меня, неуверенность и отчаяние. И… стыд. Такой… как глобальная катастрофа с миллионными человеческими жертвами. А мне до головокружения, до звериного воя хотелось прикоснуться к его губам. Я помнил их вкус, и запах, и спелую упругость, когда они приоткрывались навстречу моим настойчивым, сдаваясь с чуть слышным стоном. Его тело, от которого искрил воздух, таким чувственным оно становилось, отвечая моим ласкам, вбирая меня, врастая в меня, вплющиваясь в меня, уменьшая площадь соприкосновения до минимума. Притяжение, с которым я устал бороться, засасывало внутрь его зрачков, будя моих черных демонов и желание подмять его под себя. Через боль, через крик, через сопротивление сделать так, как хочу я. То, что я хочу. А потом? Ему придется жить еще и с этим. А мне? С его проклятием? Еще свежие воспоминания о его несмелых пальцах на кольце в моем соске. Волнующий изгиб спины, когда он выгнулся, принимая мой инструмент и мои руки, скользнувшие под его живот и обхватившие его член. Стон удовольствия, разведенные широко потрясающе длинные ноги в ажурных чулках и его отчаянное желание ни иметь к этому никакого отношения. Он почти ничего не ел, мял вилкой нежную семгу, краснел, бледнел, вытирал салфеткой мокрые виски, комкал и тянулся за следующей. «I longed to awake besides you And bathe in love's abyss Washing all that comes before away And in this frozen moment as I receive your kiss There will not be words enough to say I wanna make you melt, Touch you like noone else And do it all again a thousand times…». — Андрей. Соколов испуганно вздрогнул, выронил прибор из пальцев. Сделал вид, что меня это не задело. Улыбнулся как можно дружелюбнее: — Я закажу тебя вина и другую рыбу или устрицы, и ты нормально поешь, а потом я тебя покатаю вдоль берега. — У меня режим. Мне нельзя пить. — У тебя до соревнований еще три дня. Избавить твой организм от последствий сегодняшнего возлияния — это моя проблема. Он промолчал. Я заказал ему бокал «Шабли», потом еще и еще. У него тряслись руки, и он никак не мог найти им место. Наконец он поел. — Ты меня трахнешь? — Я же сказал, я тебя покатаю. И я сдержал слово. Мы фланировали вдоль набережной. Он постепенно успокоился и даже стал улыбаться, а потом и вовсе расслабился, когда понял, что злоебучий гей не кинется на него, как голодный волк на ягненка. А «злоебучий гей» был сам от себя в шоке. Я не понимал его, но это ладно, с этим я готов был какое-то время мириться. Я не понимал себя, и это было куда как опаснее. Я жил по законам другой субкультуры. Увидел, поймал, получил удовольствие, доставил, если партнер оказался с понятиями. Секс. И ничего кроме секса. Предавали меня, предавал я. Уходил, забывал. Секс. Даже с Артуряном это был лишь секс. За исключением того, что эта зараза был для меня как мощнейший афродизиак — трахаться с ним можно было сутками. Он никогда не ломался, не говорил, что жопа болит или не стоит, он, как хорошая блядь, давался, всегда был готов и на все согласен, так же, как и я. За ним не надо было ухаживать или как-то соблазнять, его надо было только ебать. Секс. Самый сумасшедший секс, какой я мог только припомнить за всю свою жизнь, а тут это нечто. Точнее сказать, непонятно что. Обремененное, помимо комплексов, статусом и обязательствами на генетическом уровне. До меня начало доходить, каково ему. Рядом никого, и у него ничего, кроме его лыж, нет. И закончиться все может хуже некуда, если я что-нибудь быстро не придумаю. Три дня — потому что он просто не выдержит всего того, что со скоростью разбуженной лавины обрушится на его голову, сметет и сломает эту уже не раз покалеченную психику. То, что дошло до меня сейчас, Соколов понял значительно раньше. Вот откуда это его желание приехать в наш офис и купить мужика-гея. Чтобы, после случившегося, он мог зарыться в унижение, окунуться с головой в то, что, с его точки зрения, станет для него еще одним кругом ада, возможно, настолько ужасным и отвратительным, что поможет не вспоминать о тех нескольких днях, оставшихся до коронации. Вот о чем он думал, принимая это решение: о том, что мерзость мужеложства сведет его с ума, и как запасной вариант — утопление. Предварительно раздав долги, как это принято перед смертью и облагодетельствовав меня итальянской роскошью. Ну да, я ему тирамису, он мне калифорнию. Равноценно. Куда бы деться от такого благородства и щедрости. В каком же он должен быть отчаянии, чтобы так поступить. Оперевшись о перила беседки, я смотрел, как чемпион наматывал круги, решаясь на то, что противно было самой его сущности. Пустая улица; ни души; романтично подсвеченные фонарями свисающие гроздья красных и белых соцветий; густая зелень, укрывающая от нескромного взгляда, если такой все же случился бы; удобный парапет; скамейки, увитые плющами; арки; соловей. Антураж, располагающий как о чувствах говорить, так и показать, что есть вещи, от которых можно получать удовольствие не только с женщиной. Я самонадеянно рассчитывал на свою неотразимость, а тут… Человеческое тело против поезда, пущенного под откос. Даже мое тренированное такое не выдержит. Соколов подошел. Я рухнул в его глаза, растворился, размазался в беззащитном, доверчивом взгляде рысенка-подранка. И мне стало совершенно неважно, будет у нас с ним секс или нет — я понял, что готов его защищать до последнего патрона, до последней разумной мысли в моей никчемной голове и я никогда не причиню ему того, о чем в последствии буду жалеть. Вытащил айфон и стер запись, долго гревшую мою очерствевшую циничную душу, в которой, как выяснилось, было место не только этому. — Все. Хватит шляться. Поехали домой. У тебя утром тренировка, ты не выспишься, начнешь бухтеть и обвинять меня сразу во всех тяжких. Помню. Проходили. Мне придется оправдываться, а я этого отродясь не умел, так что домой. Спать. «И пофиг мне что ты старше». Он пошел к машине. Промолчал всю дорогу, глядя в окно, молчал, когда заехали во двор, ни проронил ни слова, когда вошли в дом. И только когда мы зашли в его спальню и он, приняв ванную и потушив свет, лег, повернувшись ко мне спиной, в огромную кровать, а я после душа притащил из зала два кресла и уже привычно устроил из них себе ложе, мне показалось, что он плачет. Возможно, действительно только показалось, а может, это нахлынули эмоции сегодняшнего дня, может, вспомнил о том, что жить осталось немного — не знаю, не стал уточнять. Это же не гей, с поцелуями и ласками тут лезть не стоит. А как утешить гетеросексуала с кашей в голове, я понятия не имел. Смотрел на лохматую макушку и понимал, что долго еще не смогу думать ни о ком, кроме него. Мы вместе еще несколько дней. А потом? Потом я совершу подвиг: его врагов, до кого доберусь, пущу в расход, если другим способом обезвредить не удастся, помогу ему с документами, вывезу из страны и… поеду лечиться к тюленям. Только не от Кошмарова, а от этого пыльного мешка, что так неожиданно расплющил мне мозг. Мозг слабо вякнул, выдал картинку заснеженной тундры, по которой заросший в хлам мужик с бородой и усами, с безумными глазами гоняется за местной фауной, и тут же подхалимски напомнил, о другом, менее жутком варианте. Если я стану ему братом, то у нас будет возможность видеться. Нечасто, но хотя бы изредка. Никогда не считал себя склонным к мазохизму, но почему-то эта мысль показалась мне очень заманчивой. «Хотя бы иногда…».