Семь

Питер не щадит никого. Домашний, украшенный старыми зданиями городок, который то гневается сильными дождями на его жителей, то радует их нечастым, но, на редкость, тёплым и ярким солнцем. Питер жесток абсолютно ко всем его проживающим: он плачет холодными ливнями и хохочет жарким и душным летом. А Питерские ноябри особенно холодны — само отрицание лета и существования чего-либо тёплого вообще. Люди куда-то спешат, то отрывками перемещаясь по дворам, то прячась в заведениях и магазинах, опасаясь промочить ноги или промокнуть до нитки в целом. Плотные облака встречают солнце с распростертыми объятиями. Даня забыл, что значит есть. Он не чувствует запаха еды, не рассматривает квартиру, в которой находится и её уголки со странностями, не смотрит по сторонам, выглядывая на улицу, всматриваясь в чистое, прозрачное стекло. Страдалец. Никто не знает, что с ним, он сам, кажется, плохо понимает это с помутневшим рассудком. Он сидит там, где его посадят, говорит то, что просят или преимущественно молчит. Подписчики негодуют. Зрители удивляются. Поперечный никому ничего не говорит. Он задумчиво сидит на диване в зале квартиры и думает о чем-то своём, если думает вообще. В маленьком помещении с почти настежь открытым окном все равно душно, несмотря на ветер, который колышет тёмные плотные шторы, заставляя отбрасывать тени на стенах кухни. Дима же наоборот — артачится. Жутко противоречит принципам, подходит к перевалам ямы собственной агрессии и, тяжело выдохнув, считает до десяти. Он любит контроль, но жутко ненавидит отсутсвие свободы слова и непреклонность. Приходится покупать мясо. Жилистое, волокнистое и жёсткое, — Ларин не знает, что наверняка нужно  — приходится тушить его с овощами, презирающе глядя на мертвого блоггера, сидящего на диване, и с отвращением зажимать нос двумя пальцами — запах мяса — самый паршивый запах в мире. Электронные часы на тонком запястье тихо пиликают, напоминая о том, как быстротечно время. — Вперёд, — Поперечный нехотя оборачивается на голос, безразлично-пусто рассматривая источник звука. Ларин выгибает бровь, указывая на сковородку, под крышкой которой томятся два больших куска индюшатины. Пора садиться кушать. Но Даня лишь несмело мотает головой в разные стороны, как обиженный ребёнок. Я есть не буду. Тогда Дима хмурится, вскидывая руки и массируя кистями виски’. Критик жутко вымотался заставлять того потреблять хоть какую-то пищу, когда он вечно отказывается и почти всегда молчит. Даже когда Ларин отвешивает ему ободряющую пощечину, весело, что стало более менее привычным, Поперечный не издаёт и звука. Дима начинает всерьёз сочувствовать работникам психиатрических лечебниц. Он раздраженно повторяет: — Не заставляй меня насильно пихать в тебя пищу опять, — Поперечный отводит взгляд от Ларина. — человек умирает от нехватки еды за три недели. Ты голодаешь уже полторы, — критик кивает подбородком на сковородку с приготовленной тушкой. — осталось недолго. Давай. Но Поперечный лишь отнекивается, вновь уставляясь куда-то вперёд, рассматривая пространство. Бесцветные, некогда голубые глаза изучают прозрачную пустоту, вдаваясь во все детали: пустая-пустая-пустота. Ларин сводит брови у переносицы. Что улыбка, что негодование выражаются оскалом и хмурым взглядом исподлобья. «Ему и так тяжело, не напрягай парня.» Но за годы нахождения в «яме жуткой ненависти и презрения других блоггеров», Дима достаточно хорошо научился вовремя останавливаться. — Я схожу за чем-нибудь другим. — вполне пригодное логическое умозаключение отдаётся эхом в голове Поперечного, и Дима, устало и вымотано хмыкнув, покидает квартиру. Блоггер хочет ответить уходящему, но не находит слов, да и к тому же — железная дверь с негромким ударом сталкивается со стеной. Ларин жутко устал возиться с бедолагой-скетчером, как с вшивой больной дворнягой: та скулит, чтобы её пригрели, но рычит, чтобы не трогали, а Дима — нищий, но знающий себе цену дворянин, то и дело кидает скотине по кости каждый день. А скетчер, в свою очередь, медленно и верно становится растением, прирастая корнями к дивану. Единственной вещью, которую Ларин делать не любит — так это тратить деньги. Он знает, как тяжело их достать, ведь стримы, трансляции и влоги-рассуждения тратят уйму времени и сил, а оборудование, опуская освещение и микрофон — ещё и немалых средств. Дима ходит по рядам меж стеллажей, всматриваясь в одни и те же продукты, но в разных упаковках: где-то в составе указан очередной элемент таблицы Менделеева, а где-то — нет. Зачем травить народ, думает он, если потом следующее поколение будет слабее нынешнего? И вообще, кто будет заниматься им? Он щурится от холодного света ярких ламп, подходя к кассам, у которых шумят люди и пищат аппараты. Руки устали нести корзинку с продуктами. Маленькая девочка в конце очереди хватает со стеллажа жвачку, и её мать, грозно глянув, едва ли не бьет по её рукам, чтобы та выронила понравившуюся сладость. Дима забывает о следующем поколении — чтобы улучшить других, надо начать с себя. — И почему бы не открыть ещё одну кассу? — мямлит он, выгружая продукты на ленту, тут же сменяясь — на удивление, — приятной ухмылкой и мягко кивая. — добрый день. Женщина средних лет, чуть полная, с крупными глазами непонятного цвета и родинкой на шее, хмыкает, незначимо пожимая плечами — мол, такова наша работа — людей раздражать. Попрощавшись с покупателем, она выдыхает, чуть ссутулившись — скоро её смена закончиться и она уйдёт домой. Ларин напевает лишь известную ему песню, случайно замечая, что обратно идти — дело достаточно занятное. А занятное потому, что ему жутко интересно: съел ли Поперечный чёртову индейку? Встал ли с дивана, подошёл ли к окну? Ждёт ли его возвращения? О чем он думает, и что с ним случилось? Ему жутко интересно. Даже у железной двери квартиры все напоминает о том, что внутри живёт не только критик: уголок резинового коврика замялся — видимо, жилец покидал квартиру во время того, как Дима вышел. Ларин настораживается, решая не звонить в дверь, несмело дергая ручку на себя. Открыто. Он напрягается. Дым совсем не плотный. Скорее дымка: полу-прозрачные кружева витают в воздухе, скапливаясь у источников света и рассеиваясь маленькими каплями по всему помещению. Дым. Дым от сигарет. То, что в квартире Ларина никогда не присутствовало до этого момента. На темном ламинате сидит никто, конечно же, иной, как Поперечный, уперевшись спиной о кухонную тумбочку и удовлетворенно запрокинув голову назад. Наглец. На чёрной рубахе виднеются бычки тлеющая до пепела бумага, которые вот-вот готовы проесть дырку на тонкой ткани и больно обжечь светлую кожу — Дима не на шутку задумывается о том, что сможет затушить пару штук о шею блоггера в сердцах. Вещица тянет на рубаху Ларина. Лицо его совсем не то, что усталое: оно ошеломлённо-испугано-хмурое. Он отчетливо видит перед тобой то, что видеть совсем не хочет — Даня курит в его доме. В его квартире! Мебель с тканью пропахнут дымом. Запах табака жжёт глаза и колит горло, от непривычки состояния пассивного курильщика, и в этот момент человек, который, казалось, спрятал свои эмоции за толстой стенкой безразличия и похуизма, выходит из себя. Пальцы разжимаются; продукты в бумажных пакетах с грохотом валятся на пол: стеклянная банка с морковным соком разлетается в осколки.