Чужой в своей голове.

      Когда Бартона ранят (не более, чем очередной раз на очередном задании), тот умудряется находиться где-то на грани жизни и смерти. Наташа отплёвывается от грязи, крови, пороха и прочей дряни, что клубом стояла в воздухе и мешала обзору, и пыталась-пыталась-пыталась добраться до него.       Вместо Наташи Клинта «забирает» Барнс. Бартону, собственно, на тот момент всё равно с простреленным боком — в который раз? — парочкой сквозных и достаточно большой потерей крови.       «Как же мы без своего талисмана?» — бьётся где-то в подсознании сказанная Наташей фраза. Действительно, как?       Бартон не знает, поэтому пытается открыть глаза, но видит лишь то, что мир успешно кружится и двоится-троится, из-за чего голова начинает болеть ещё хуже.       Он чувствует, что его куда-то кладут, что-то говорят и просят не отключаться. Дышать тяжело, сконцентрироваться на чём-то одном практически невозможно.       «Рано», — думает Бартон. Потому что ему действительно ещё рано умирать.       Его руки касается что-то прохладное, металлическое, и он выныривает из омута сознания и пытается открыть глаза. Рядом истошно и почти привычно пищат приборы, дышать всё ещё тяжело, но по ощущениям не настолько, боль тоже становится менее ужасной.       Его руку машинально сжимают чуть сильнее, и Бартон лишь косится на того, кто рядом. Барнс. Он догадывался по ощущениям металла на коже, но это было всё равно неожиданностью. — Ты чуть не умер, — говорит он, и Клинт кивает. — Не умер же, — и тянет губы в улыбке, стараясь превозмочь боль. — Idiot, — говорит Барнс на русском, и Клинт даже умудряется хрипло рассмеяться. — Я знаю русский, — успокоившись, говорит Бартон, на что Барнс лишь закатывает глаза. Всё равно идиот.