Call My Name (Позови меня)

Первым делом ему надо раздобыть ключ-карту. Прокрадываться у кого-то за спиной явно больше не стоит. Нет, ему нужна собственная карта, а значит, ему нужен RFID-эмулятор. И это не та вещь, которую можно просто заказать на Амазоне. У него уходит несколько часов поиска в гугле, чтобы найти его, и после его не отпускает подозрение, что он может оказаться под наблюдением у госслужб. Проще было бы украсть карту, но есть вероятность, что в таком случае больница поменяет все замки. Что еще хуже, ему придется скопировать карту Брунски, так как он единственный из санитаров, точно имеющий доступ к тому крылу здания. Другие тоже несомненно есть, но Стайлз даже не знает их имен. К счастью, Брунски — это редкое имя, и только один его обладатель живет в Бейкон Хиллз. Стайлз заказывает RFID-эмулятор и просто ждет. Разумеется, прежде всего прочего, ему придется снова побывать в школе, что нисколько не радует Стайлза. Вечером воскресенья ему приходит сообщение от Скотта: "Привет! Мама сказала, тебя выписали. Приходи завтра в 2 поиграем в COD" Стайлз долго смотрит на сообщение, сражаясь с собой. Он хочет быть другом Скотта. Он хочет иметь друзей. Но он не доверяет Скотту, не может доверять Скотту. Он не может смотреть на него, не думая о вещах, которые рассказал ему Питер, не размышляя над тем, не врет ли ему Скотт. Поэтому Стайлзу не стоит видеть его сейчас, находясь в таком состоянии. Ему больше не нужно ничего от него узнавать. Стайлз знает, где Питер; ему надо только до него добраться. Так что он игнорирует сообщение. Что, конечно же, невероятно глупо, потому что ему не спрятаться от Скотта. Поэтому он игнорирует его, когда тот приходит и стучит к нему в дверь. И это даже глупее, потому что вечером, после ужина, Том заходит к Стайлзу в комнату и садится на край кровати. — Стайлз, — говорит он. — Почему ты не хочешь видеть своих друзей? Стайлз поднимает взгляд, затем отводит его в сторону. Черт. Скотт сказал маме, а она позвонила Тому. Ему приходится напомнить себе, что эти люди волнуются о нем. — Ну пап. И что я ему скажу? Том делает вид, что задумывается над его вопросом, прежде чем ответить: — Как насчет: "во что хочешь поиграть" или "смотрел матч прошлой ночью?" — Все не так просто. Я не могу просто… — он приподнимается и нервно запускает руки себе в волосы, — Дело не в том, что я не хочу отвечать на сотню неловких вопросов или стыжусь своего состояния, хотя и в этом тоже. Я… Я больше не доверяю Скотту. И я понимаю, что все подозрения и сомнения исходят из моей головы, и что это делает меня дерьмовым другом, но каждый взгляд на него напоминает мне о том, насколько у меня все плохо с головой. И больная часть меня винит в этом Скотта, злится на него. Во всем этом нет никакого смысла, я просто очень хочу, чтобы Рисперидон подействовал, и тогда я буду в порядке через неделю-другую. Но прямо сейчас это не так. Том вздыхает, затем чуть придвигается к Стайлзу и обнимает его за шею. После долгого молчания, он говорит: — Знаешь что? Звучит херово. Стайлз, несмотря ни на что, смеется. — Да, пап, так и есть. — Но тебе все же надо завтра в школу. И нет, мы не будем переводить тебя на домашнее обучение. Тебе необходимо находиться в социуме. — Ненавижу это все, — бормочет Стайлз. — Нет, не ненавидишь. Знаешь, я обратил внимание — ты стал счастливее с тех пор, как мы приехали сюда и ты завел друзей. Это явно идет тебе на пользу. Может, просто стоит объяснить все Скотту? Он даст тебе время, если нужно. — Угх, звучит так, будто я его бросаю, — говорит Стайлз, и Том пожимает плечами. — Я не могу. В смысле, я не могу позволить ему узнать, насколько у меня все плохо с головой. — Ну, сын, ты сам зажимаешь себя в угол, — с теплом в голосе говорит Том. — Ты не хочешь его видеть, но и не хочешь, чтобы он знал, что ты его избегаешь, при этом не хочешь ему объяснять, почему же его избегаешь. Боюсь, тебе придется выбирать наименьшее из зол. — Не важно, если он думает, что я его избегаю. Проблема в том, что у меня не получается. И не важно, что я скажу, я буду выглядеть либо сволочью, либо безумцем, либо безумной сволочью. — Тогда избегай его как можешь день или два, и поговори об этом с мисс Моррелл. У тебя назначена встреча во вторник. — Ясно, — вздыхает Стайлз. Потому что только этого ему сейчас и не хватало. Встреча с Моррелл. Он не может точно объяснить, почему она ему так не нравится. Ее самоуверенность выглядит как самодовольство, из-за чего ему хочется запустить кулаком ей в лицо. Брешь в плане очевидна, но он ничего не может с этим поделать, и разумеется, на следующий день Скотт первым делом зажимает его у шкафчика. — Привет! Как ты? Рад, что ты вернулся. — Я в норме, — говорит Стайлз, пытаясь не думать о Питере, — Спасибо. Скотт с неловким видом молчит с минуту. — Ты злишься на меня из-за чего-то? — Нет, я просто… — Стайлз закрывает свой шкафчик и вздыхает. — Я зол на себя за свое состояние, и я зол на тебя, потому что ты такой понимающий, что я чувствую себя козлом из-за нежелания находиться сейчас рядом с людьми. — Ох. Ну, тогда не волнуйся по этому поводу. В смысле, это не… — Не надо, — говорит Стайлз. — Черт подери, просто… не надо, ладно? Я знаю, что это не моя вина. Мой отец вбивает мне это в голову с десяти лет. Это не помогает, окей? Я ненавижу тот факт, что это не моя вина, так как мне некого во всем этом винить, только долбанную вселенную, что вообще ни капли не помогает. Я просто… Я просто хочу иметь друзей и быть нормальным, но вместо этого у меня развивается паранойя и растут подозрения, и я не знаю что реально, а что нет, и в конце-концов я разрушу все так же, как и всегда прежде. Мы переезжали четыре раза после смерти моей матери, и три из них были потому, что я не мог справиться со своей ебучей жизнью. Каждые два или три года, моему отцу приходится бросать все, прощаться со всеми друзьями и искать новую работу, потому что я не могу справиться. Я не знаю, какого черта мне взбрело в голову, что здесь все будет иначе. Хотя нет, есть кое-что новое — я слетел с катушек за рекордно быстрое время. Обычно я могу продержаться несколько месяцев, но нет, не в Бейкон Хиллз. Я уже даже не знаю, стоит ли мне вообще стараться… Он останавливается и делает несколько глубоких вдохов. Скотт стоит молча, позволяя ему выговориться. Наконец, он тихо говорит: — Можно я тебе кое-что расскажу? Это глупо, но, мне кажется, может помочь. Стайлз облокачивается о свой шкафчик, внезапно слишком усталый, чтобы злиться. —Конечно. Почему бы блять и нет. — Эм, зимний бал на следующей неделе. Эллисон спросила, хочу ли я пойти вместе с ней и Айзеком. Вместе, втроем, — он слабо улыбается. — Я знаю, что будет неловко и куча народу может начать поливать нас грязью, но я все же рад возможности попробовать что-то новое вместе с ней. Мне кажется, все будет хорошо, даже если люди подумают, что это странно. И я знаю, что ничего этого бы ни было без твоих попыток подтолкнуть нас к этому. Так что ты ничего не рушишь, Стайлз. Наоборот, ты починил что-то уже сломанное. Ты помог нам в создании чего-то нового. Стайлз садится на пол прямо в коридоре и чувствует себя самым большим козлом в мире. — Прости. — Нет, не извиняйся, — Скотт садится напротив него, — В смысле, тебе надо было выговориться, все нормально. — Моя жизнь разваливается к чертям, — говорит Стайлз, и ему внезапно хочется разрыдаться, — Я вновь и вновь вижу вещи, которых нет, и иногда мне кажется, что люди, которые мне дороги, мне врут, и я понятия не имею, что произошло в больнице. В смысле… Есть несколько дней, которые настолько туманны в памяти из-за наркотиков, что я, я вообще не знаю, что там происходило, а что нет. Я просто… просто хочу, чтобы мне не надо было со всем этим разбираться хоть немного, и меньше всего я хочу пытаться сконцентрироваться на чертовых истории и математике. Скотт оглядывается по сторонам и на его губах появляется заговорщическая улыбка. — Окей, — говорит он, — Давай сбежим с уроков. — Ха, ты? Ты хоть когда-нибудь вообще сбегал прежде? — Да, на день рождения Эллисон. Пошли. Поиграем в аркады и поедим пиццы. Это самая глупая вещь, которую он когда-либо слышал, и он не доверяет Скотту, но он доверяет, это все так бредово. Внезапно он начинает смеяться. Какого черта. Он псих. — Ладно, — говорит Стайлз, и они идут к выходу. Но он все же пишет отцу, чтобы тот не паниковал, когда позвонят из школы: "Прогуливаю школу. Иду играть со Скоттом. Его идея, не моя. Хочу ненадолго побыть нормальным". Несколько минут спустя, он получает ответ: "Ты под домашним арестом" и затем: "спасибо, что предупредил", так что у Стайлза явно не будет особенных проблем. Самое глупое — это действительно помогает. Они играют в аркады и в лазер-таг, и ему становится лучше. Его жизнь все еще представляет собой полный пиздец, но возможно, он сможет с ним справиться. Ему просто надо разбираться со всем по-отдельности. Когда он с отцом или в школе, он будет пытаться быть нормальным. Когда он со Скоттом, он будет доверять Скотту. Когда он один, тогда он будет верить Питеру. И тогда он будет делать то, что должен. ~ ~ ~ ~   — Итак, — говорит Марин Моррелл на следующий день, когда Стайлз садится в кресло напротив, — Как ты, Стайлз? Стайлз пожимает плечами. Он не хочет с ней разговаривать и не хочет ее видеть. Его стали в общем и целом раздражать все представители психологов и психиатров. Доктор Мелчер согласился прекратить давать ему Зипрекса, только повысив прием Рисперидона. Стайлз неохотно согласился, по большей части потому, что перестал принимать его сразу же, как только выбрался из Дома Эха. Ему не нужны эти тупые антипсихотики. Они не помогают, ему просто от них плохо. — Нормально, кажется, — он чувствует вину за то, что не сказал отцу об этом. Он пообещал, что не будет больше так делать. Но у него нет возможности рассказать об этом так, чтобы снова не оказаться в Доме Эха, а этим он точно не готов рисковать. — Были ли у тебя проблемы с возвращением в школу? — Не-а, — говорит Стайлз, играясь со шнурками на своей худи. Моррелл, кажется, понимает, что подобные вопросы ни к чему не приведут. — О чем бы ты хотел сегодня поговорить? — Я не знаю. — Должно же быть что-то, — Моррелл улыбается той самой раздражающей Стайлза улыбкой. — Ладно, — говорит он, и задумывается, — Да, точно. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о том, что происходило в Доме Эха. Я нихрена нормально не помню, и понятия не имею, какие из оставшихся у меня обрывков воспоминаний правдивы. Но вы там были, так что расскажите мне, пожалуйста. — Хорошо, Стайлз. Первые несколько дней ты был несчастен. Ты явно не хотел там находиться. Это, конечно, нетрудно понять, так как ты был расстроен правилами, особенно тем, что не мог позвонить отцу. На третью ночь ты обманул санитаров и не принял свои лекарства. Ты встал с кровати и вышел из палаты; я не уверена, зачем — возможно, чтобы найти телефон и позвонить отцу. Один из санитаров увидел тебя и попытался отвести в палату. Ты попытался на него напасть, но он тебя обездвижил и вколол галоперидол, чтобы успокоить, после чего у тебя начались продолжительные галлюцинации и параноидальный бред. Тебе казалось, что медики пытаются удержать тебя в заточении или заставляют тебя принимать лекарства. Несколько дней спустя ты успокоился, и врачи решили отправить тебя домой, чтобы не ухудшать твое состояние, на которое, очевидно, сильно влияет окружение. Стайлз внимательно ее слушает. — Так вы были там в то время, когда я совсем слетел с катушек? — Да, иногда по несколько раз в день. — Так меня не привязывали? Ни разу? — Только ненадолго после того, как ты напал на санитара. — И они не давали мне дополнительные дозы лекарств, чтобы я стал более восприимчивым и понял, какой бред несу? — Нет, Стайлз. Стайлз еще раз внимательно все это обдумывает. — Хорошо. Я вам верю. Сознательно. Но эмоционально, я все еще отношусь к вам так, будто вы были соучастником тех, кто заставил меня пройти через настоящее дерьмо. Поэтому мне не хочется с вами сегодня разговаривать, мисс Моррелл, и возможно не захочется еще несколько дней. И я уверен, что это все часть моей мании преследования и параноидального бреда. Может, после того, как Рисперидон начнет действовать, я буду считать вас отличным человеком. Но сегодня я лучше просто посижу здесь и сделаю мою домашку. — Стайлз, — терпеливо говорит Моррелл. — Ты получишь столько пользы от этого, сколько вложишь усилий. — Я не говорю, что никогда больше не заговорю с мозгоправом. Я просто не хочу разговаривать с вами, именно сегодня. — Тебе не кажется, что твой отец будет разочарован, услышав это? — Вы… Вы что, мне угрожаете? — спрашивает Стайлз, со злобой и весельем в голосе одновременно. — Вы собираетесь пойти и нажаловаться на меня моему… Знаете что? Нахуй, — он достает телефон и, яростно ударяя по экрану, звонит отцу. Тот отвечает на втором гудке. — Привет, пап, извини, что беспокою, есть минутка? — Да… — настороженно отвечает отец, потому знает, где сейчас должен быть Стайлз, и понимает, что этот звонок не может предвещать ничего хорошего. Ярко и радостно, Стайлз сообщает ему: — Мисс Моррелл хотела, чтобы ты знал о том, что я не собираюсь с ней сегодня разговаривать, потому что мания преследования все еще меня не оставила. Я звоню, чтобы ей не пришлось тратить на это время и усилия, так как она явно считает, что, во-первых, мы с тобой вообще друг с другом не разговариваем, и во-вторых, что манипуляция виной все еще на мне работает. Том тяжело вздыхает. — Ради Бога… Просто иди домой, Стайлз, ладно? Мы найдем тебе нового терапевта, если она тебе так не нравится. — Окей! — говорит Стайлз, и бросает трубку. Он смотрит Моррелл в глаза и говорит: — Мой отец просил передать, что вы уволены. Ее выражение лица остается бесстрастным и нечитаемым, она просто смотрит, как он уходит, хотя Стайлзу казалось, что она обязательно скажет что-нибудь на прощание. ~ ~ ~ ~   — Стайлз, — говорит Лидия, два дня спустя, когда он мысленно пытается привести свои знания о Доме Эха в порядок, — У меня к тебе вопрос. Стайлз оглядывается на нее, доставая книгу из шкафчика. Он внезапно начинает нервничать. Иногда Лидия напоминает ему акулу. — Эм… Да? — Пойдешь со мной на зимний бал? — спрашивает она, и он удивленно моргает. Его никогда раньше не приглашали на свидание, тем более кто-то вроде Лидии. — Как друг. Я очень хочу пойти, чтобы присмотреть за Эллисон, но если пойду одна, то мне придется отшивать приставучих козлов весь вечер. Если со мной кто-то будет, то мне придется делать это только большую часть времени. — О, конечно. Звучит весело. Наверное. Лидия пожимает плечами. — Я бы не пошла, если бы не вся эта история с Эллисон. Прошлый танец был настоящей катастрофой, мой парень бросил меня прямо перед ним, и… много чего происходило. Но сейчас она сильно нервничает, потому что не знает, как обращаться со Скоттом и Айзеком. Мне кажется, она боится, что нечаянно заденет одного из них, и из-за этого все развалится. — Ну, определенно есть вещи, о которых стоит подумать заранее, — соглашается Стайлз. — Типа, кто ее подвозит сюда? Кто отвозит ее домой? Кто с ней первым танцует? Лидия кивает. — Я скажу ей обсудить это с ними. — Ключ к любым здоровым отношениям — это общение, — говорит Стайлз, думает обо всех секретах, которые хранит от отца, и сразу чувствует себя виноватым. — Мне неоткуда этого знать, — сухо говорит Лидия, — Не думаю, что у меня вообще были нормальные отношения. Стайлз пожимает плечами. — Они у тебя есть — с Эллисон. Не все же отношения связаны с романтикой. — Полагаю что так, — она вздыхает. — Спасибо. Я не знаю, как ты смог до нее достучаться, когда я не смогла. — Возможно, ей просто нужен был посторонний. Ну, знаешь, кто-то, кого не было, пока все это происходило, и потому способный судить объективно. Ты ее лучший друг, поэтому всегда на ее стороне. А ей нужен был кто-то, кто не был обязан говорить ей, что быть счастливой — нормально. — Возможно, ты прав. Но я все же у тебя в долгу. — Я вспомню об этом в следующий раз, когда мне надо будет прогулять неделю школы, — шутит Стайлз, и Лидия закатывает глаза. ~ ~ ~ ~   Проблема в том, что, судя по всему, нет способа пробраться в Дом Эха снаружи. Если он попадет внутрь, то сможет пробраться в защищенное крыло, покуда у него есть ключ-карта. Вывести оттуда Питера может быть сложновато, но в целом осуществимо. Он нашел схему здания, но на ней нет этого крыла. И все же оттуда должен быть выход. Однако это все же психиатрическая больница, она хорошо защищена. Входные ворота открываются изнутри, и только по записи. Каждый запасной или черный выход и погрузочный док будут заперты и оснащены камерами. На пути наружу, когда им придется просто бежать, Питер сможет выломать дверь, и они уберутся оттуда. Но на пути внутрь? Для него единственная дорога в Дом Эха — это в качестве пациента. И насколько бы ни не хотелось ему туда возвращаться, там могут открыться новые возможности. Если он сможет найти способ задокументировать или как-то записать то, что там происходит — не давая окружающим убедить его в том, что это параноидальный бред — он может создать им множество проблем, и убить двух зайцев одним выстрелом. Все это обдумывает Стайлз, пока ждет прибытия деталей RFID-эмулятора. — Когда мы выберемся, нам нужно будет где-то скрыться, — говорит он, шагая по камере Питера. У оборотня сегодня один из его плохих дней, он наблюдает за ним, свернувшись в углу. Стайлз учится понимать, когда его плохое состояние вызвано лекарствами, а когда — встречей с трехглазым человеком. Сейчас это явно последнее. Физически нет никакой разницы, но наркотики делают его потливым и нарушают координацию, даже во снах. Но ему трудно говорить, и он ни на секунду не сводит взгляда со Стайлза. — У тебя все еще есть твоя квартира? — Туда нельзя, — шепчет Питер, — Джерард знает, где она. — Точно, точно, — Стайлз хмурится, — Слушай, это как-то глупо, но… Мне нужны деньги. Я просто ребенок. Я потратил почти все, что у меня было, на дублирование телефона. Питер роняет голову чуть ниже. — Предостаточно у меня дома. Просто… будь осторожен. Могут быть ловушки, — он рассказывает Стайлзу, куда ему идти, и где будут деньги. Стайлз идет на следующий день сразу после школы. Его отец работает во вторую смену и вернется домой поздно. Квартира находится в центре города. Он околачивается неподалеку, пока кто-то не заходит в внутрь, и хватает дверь до того, как она закроется. Дом Питера на третьем этаже. Он не из тех, кто хранит ключ под цветочным горшком, но Стайлз замечает, что как Питер и предсказывал, дверь вообще не заперта. Джерард не смог ее запереть, так как у него не было ключа, и просто оставил ее открытой, не особенно волнуясь о вещах Питера. В квартире настоящий бардак. Повсюду валяются книги и вещи. Вся мебель разорвана на части. Джерард явно здесь все обыскал в поисках чего-то. Первые две заначки, про которые рассказал Питер, исчезли. Но третья все еще на месте, в секретном ящичке в столе Питера. Десять тысяч долларов свежими пятидесятками, связанные резинками. Более чем достаточно. До него вдруг доходит, что это все — серьезные улики. Доказательство его разговоров с Питером. Он мог бы рассказать все это отцу. Но соблазн исчезает почти мгновенно. Стайлз вспоминает, как люди из Дома Эха выворачивали и меняли вещи, в которые он верил. Он вспоминает, как его отец, услышав его теорию заговора, срезу же решил, что у него припадок, несмотря на то, что часть рассказа была правдивой. Он не винит за это отца. Но ничего, кроме Питера Хейла во плоти, живого и дышащего, не будет достаточным доказательством. Питер злится, когда узнает, что стало с его домом, и кажется более обеспокоенным судьбой книг, чем денег. Часть его состояния хранится в настоящем хранилище, о котором Джерард Арджент ничего не знает. Так как Стайлзу особенно нечем больше заняться, он снова туда приходит и немного прибирается, расставляя книги и собирая вещи для Питера. Несколько ценных и дорогих томов исчезли, но большая часть на месте. — Интересно, есть ли в Доме Эха призраки, — задумчиво говорит Стайлз, лежа на полу и смотря в потолок камеры. — Там просто… Такая аура, темная и… гниющая. — Чьи призраки? — с интересном спрашивает Питер. — Кажется, в сороковых годах это был госпиталь. В близлежащем тюремном лагере — ну, для японо-американцев — поднялось восстание, и множество людей погибло. Несколько людей отсюда использовали лекарства, предназначающиеся для них, и японцы об этом узнали. — Интересно, — говорит Питер, — Вполне может быть. Или же это просто тюрьма для сверхъестественного так влияет на атмосферу. — Ага. Просто… — Стайлз с трудом подбирает слова для своего объяснения, — Я уже был в нескольких психиатрических больницах. То, что они здесь делают — не просто странно, это действительно незаконно. И я не могу перестать думать над тем, почему ни один из врачей об этом не задумывается. — Может, кто-нибудь и замечает. — Интересно, что с ними становится… — Стайлз вздыхает. — Когда я скопирую карту Брунски — не то чтобы я имел хоть малейшее представление о том, как буду это делать — вся подготовка будет завершена. Ты сможешь выломать дверь по пути наружу? — Это будет зависеть от того, сколько волчьего аконита мне вколят перед этим. — Тогда нам придется подождать того дня, когда они дадут тебе меньше. Питер внимательно смотрит на него. —Ты уверен, что это хорошая идея? Это место плохо на тебя влияет. Я знаю, что ты не хочешь здесь быть дольше, чем необходимо. — Не хочу, — соглашается Стайлз. — Но если это столько, сколько необходимо, тогда столько и пробуду. Кроме того, чем больше времени у меня будет, тем больше улик я смогу собрать, чтобы доказать, насколько здесь все плохо и вывести Дом Эха из бизнеса. Питер согласно хмыкает, пододвигается к нему и нависает над Стайлзом, разместив руки и ноги по бокам от него. — Ты потрясающий, — говорит Питер, когда их глаза оказываются на одном уровне. — Ты это знаешь? — Да, конечно, — бормочет Стайлз. — Не надо вот этого сейчас, — Питер снова ловит его взгляд и держит его. — Если честно, после всего, через что тебе пришлось пройти, удивительно, что ты все еще держишься. Даже если ты не всегда знаешь, что реально, ты знаешь, чего хочешь и как этого добиться, — Питер опускает голову еще чуть ниже, так, что их разделяют считанные сантиметры, — И это потрясающе. Стайлз сглатывает и шепчет «Окей» за секунду до того, как губы Питера прикасаются к его губам в медленном, легком поцелуе, который длится совсем недолго, после чего оборотень отстраняется и переходит на его челюсть и затем шею. Не думая над тем, что делает, Стайлз поднимет руки и хватается за рубашку Питера, притягивая его к себе. Он чувствует, как его колено давит ему на пах, и это очень, очень приятно. Он вновь просыпается с мокрой простыней, и это его, к собственному удивлению, совсем не заботит.