Непройденный путь

      Хлодвиг не выходил из дому полторы недели, только пару раз среди ночи прокрадывался на Реку за водой. Тенью бродил по норе, пытался прибираться и работать по дереву, но частенько ловил себя на том, что просто сидит или стоит, глядя в пустоту и вспоминая пережитое.       Занавесок не раздвигал, поэтому целый день в норе царил сумрак. А вечером старался зажигать свет только при крайней необходимости. В темноте Хлодвиг чувствовал себя спокойнее: так он будто бы не видел своей жалкости и ничтожности.       Всё валилось из рук, словно он носил неуклюжие громоздкие варежки. Хлодвигу вспомнилось странное ощущение, испытанное, когда уходил из Приречья с Громадинами: тогда ему чудилось, что родные места отгорожены от него толстой прозрачной стеной. И теперь, когда он вернулся, эта стена никуда не делась. «Я так и не стал настоящим героем, — горевал Хлодвиг. — Ладно, это понятно: я слабый и трусливый. Но почему я даже не могу вернуться домой по-настоящему? Почему не чувствую себя здесь, как прежде? Неужели оттого, что не прошёл путь до конца?»       Он стал до того рассеян, что даже забывал есть! Несмотря на пропущенные обеды и ужины, запасы в кладовой понемногу заканчивались, но Хлодвиг и не думал отправляться на рынок, а то ещё столкнётся с Эмеральдой или другими знакомыми. В первые дни после возвращения он ещё говорил себе: «Вот передохну, соберусь с мыслями, тогда и отчитаюсь перед ней и остальными», — но чем дольше откладывал встречу, тем меньше желал её. А ведь всего два месяца назад только и думал о том, как окажется дома и порадует Эмеральду рассказами о своём путешествии!

***

      Ему снились горы с белыми верхушками и узкая тропа меж ними. По тропе шли двое Громадин в плащах с капюшонами, иногда они поднимали головы к низкому небу, затянутому тяжёлыми серыми тучами, и в глаза им падали редкие снежинки. Поднялся стылый ветер, заскрипели кривые сосенки на склонах, и Громадины плотнее запахнули плащи.       В один из холодных пиков ударила молния, и снег с него бесшумно пополз вниз. Огромная белая смерть двигалась к странникам, ускоряясь с каждым мигом. Хлодвиг закричал, чтобы предостеречь Громадин, но у него не оказалось ни тела, ни голоса. Его там не было.       Наконец, Громадины заметили лавину и побежали. Они укрылись в пещере за мгновение до того, как вход в неё завалило снегом. Всё погрузилось во мрак. В темноте не слышно было людского дыхания, лишь зловещий шорох снега и стук несомых им валунов.       Стук… стук…       При каждом ударе Хлодвиг зажмуривал несуществующие глаза и втягивал голову в бесплотные плечи, боясь, что камень проломит ему череп.       Стук… стук… стук…       Хлодвиг проснулся в пыли под кроватью. Не сразу сообразил, где он, и ударился макушкой о днище.       Выполз и отряхнулся. Сквозь узенький зазор между занавесками пробивался луч света, в котором, кружась, словно снежинки на ветру, парили пылинки. Глядя на них, Хлодвиг поёжился от воображаемого холода: сон никак не отпускал, и ему до сих пор слышался каменный грохот.       Вдруг Хлодвиг понял, что кто-то настойчиво стучит в дверь норы. Всполошился и побежал открывать, как был, в длинной ночной рубахе.       На пороге стояла Эмеральда. Она носила платье цвета молодой листвы, яркий солнечный свет ослепительно сиял в её золотистых кудрях, и Хлодвиг невольно сощурился.       — Наконец-то! — воскликнула она. — Ой… ты заболел? Поэтому так долго не появлялся? Что ж ты? В одиночестве хворать — последнее дело. Или заразить меня боялся?       Эмеральда заметила его бледное осунувшееся лицо и ночнушку, похожую на могильный саван, и Хлодвигу стало стыдно за свой неподобающий вид и за то, что так и не заглянул в «Зелёный дракон».       — Н-нет… — пробормотал он, зардевшись. — Я вроде не болен. П-проходи.       Попросил Эмеральду располагаться в гостиной, а сам скорее побежал натягивать штаны и заваривать чай.       — Как затхло-то у тебя! — долетел до кухни голос Эмеральды. За ним последовали шорох раздвигаемых занавесок и скрип оконной рамы.       Когда Хлодвиг вошёл в гостиную, Эмеральда сидела на диванчике под полкой с курительными трубками. Окно было открыто настежь, сквозь него в комнату лился одуванчиково-жёлтый летний свет, тёплый ветерок покачивал занавески и приносил шелест листьев, плеск Реки, запахи трав и цветов.       С отвычки у Хлодвига закружилась голова. Он опустился на стул напротив Эмеральды и сказал, потупившись:       — Сейчас чай будет готов. Правда, с угощением, прости, у меня нынче негусто.       Эмерадьда подалась вперёд и тронула его за плечо. Восхищённо сказала:       — Ух! Прикоснулась к герою.       — Да к какому там герою, — отстранился Хлодвиг.       — К такому, которого я ждала столько времени, а он вернулся и носу из норы не кажет! — обиженно пояснила Эмеральда. — Вчера мистер Оатмилл привёз в «Дракон» муки из Овсяного Подворья и рассказал, что недели три назад заявился в ихний трактир странный хоббит-путешественник, пару дней пожил, а потом пошёл на юг. Спрашивал, не видали ль его здесь. Я сразу подумала, что речь о тебе. А потом усомнилась: «Нет, уж Хлодвиг сразу бы ко мне пришёл, наверно, мистер Оатмилл про кого-то другого». Но решила всё-таки проверить — а ты тут… Вот чего прячешься, если не болен? Или ты теперь такой герой, что с простыми хоббитами знаться не желаешь?       Даже в гневе голос Эмеральды оставался звонким и мелодичным, но от этого Хлодвигу было только горше. Что же ей сказать, как оправдаться? И вправе ли он оправдываться?       — Прости.       — Прощу. Но в качестве извинений приму только рассказы о твоих приключениях, — смягчила тон Эмеральда.       Тут на плите засвистел чайник, давая Хлодвигу время собраться с мыслями.       Он пошёл готовить завтрак (хотя время близилось к обеденному), и Эмеральда последовала за ним на кухню. Маячила за спиной и любопытно заглядывала через плечо, будто думала, что искатели приключений и стряпают как-то иначе.       — Давай я! — нетерпеливо предложила она. — А ты сядь и начинай уже рассказывать!       Хлодвиг послушался и примостился за кухонным столиком, но рта не открывал. Любовался, как хозяйничает Эмеральда, уверенный, что видит её в последний раз. Уже скоро она поймёт, что он недостоин её, так же, как он сам это понял.       Привычная к быстрой готовке, Эмеральда мигом пожарила гренки из чёрствого хлеба, наполнила вазочку слипшимися карамельками и поставила всё это на стол вместе с двумя полными до краёв кружками чая.       — Вкусно, — похвалил Хлодвиг, прожевав кусочек гренки и глотнув чайку.       Эмеральда смущённо улыбнулась:       — Спасибо. Хотя это пустяки.       Но тут же снова решительно сдвинула брови:       — Не тяни уже!       Хлодвиг вздохнул и, осторожно подбирая слова, повёл рассказ о путешествии. Он старался, чтобы его речь не звучала хвастливо, как у Фалько Диггерса, а просто излагал события, напирая на то, что делали и говорили Ранион и Курундил, и избегая упоминаний о себе. Словно его на самом деле и не было со странниками — прямо, как в сегодняшнем сне.       Эмеральда слушала, затаив дыхание и широко распахнув и без того немаленькие глаза. С таким же выражением она внимала рассказам Диггерса, но сейчас Хлодвига это не радовало.       Когда он повёл речь о медведе в Дровяном Бору, от волнения Эмеральда принялась грызть ногти, а когда упомянул о песнях Курундила, огорчённо вздохнула: ей-то послушать эльфов не доведётся, а Хлодвиг слов не запомнил.       Описав пир у Быкобора, Хлодвиг замолчал.       — А дальше? Тебя ведь так долго не было! Или ты в Лонг Кливе задержался?       — Нет.       — Так ты пошёл за Громадинами из Шира?       — Ага… Решил… проводить их немного… — Хлодвиг опустил голову и закрыл лицо руками.       — Ты чего? — обеспокоено спросила Эмеральда.       Хлодвиг не ответил. Она поднялась и легонько приложила ладонь к его спине. Хлодвиг вздрогнул.       — С твоими друзьями что-то случилось? Вы… они… не дошли до конца?       — Я не дошёл! — выпалил Хлодвиг. — Я бросил их!       «Нельзя врать Эмеральде. Я начал свой путь со лжи, но закончить должен правдой», — решил он и без утайки рассказал о стычке с разбойниками: как глупо попался, как их схватили лиходеи и спасли следопыты. Пока говорил, Эмеральда так и стояла позади и поглаживала его спину, всё крепче прижимая ладонь.       — Какой ужас, — прошептала она и вдруг навалилась на Хлодвига всем телом, обхватила руками и положила подбородок ему на плечо. — Потому я и боялась сама путешествовать, понимала, что на самом деле всё не так, как в наших сказках. Холодно и голодно. Трудно, больно и страшно… Я бы не смогла такое пережить. Бедный, бедный мой…       Хлодвиг дёрнулся, пытаясь освободиться от объятий:       — Почему ты так добра ко мне? Я же струсил!       Эмеральда отошла от Хлодвига и вернулась на своё место за столом. Хлодвиг пожалел, что она перестала его обнимать, но знал, что поделом.       — Что ты такое говоришь? — всплеснула руками Эмеральда. — Ты же пришёл друзьям на помощь, хотя мог убежать! Я бы, наверно, убежала.       — Только потому, что был виноват перед ними. Они хотели, чтобы я шёл с ними и дальше, а я оставил их.       — А я рада, что оставил! — заявила Эмеральда. — А то насколько бы ещё пропал? Сколько мне ждать пришлось бы? Знаешь, как я изводилась? Боялась, что не вернёшься, что сгинешь в глуши…       Она протянула руку, пытаясь схватить ладонь Хлодвига, но тот отодвинулся. Эмеральда посмотрела на него с обидой — и с жалостью:       — Ты и сгинул, да? Ты больше не Хлодвиг… не тот, Хлодвиг, которого… Ты говоришь так спокойно, словно и не с тобой всё было, и я даже представить не могу, что ты пережил. Верно, это изменило тебя. Но теперь-то ты здесь, дома. Так почему ты так холоден?       У Хлодвига был ответ: потому что он любит Эмеральду, но считает, что недостоин просить её руки после всего случившегося. Конечно, ей не понять его чувств, в её глазах он выглядит если не героем, то уж точно не трусом и предателем. Но он-то знает. Только сказать не может. Хотя он давно распрощался с мыслью о будущем с Эмеральдой, всё равно боялся оскорбить её. Нельзя же просто уведомить: «Я хотел взять тебя в жёны, но теперь раздумал», — прозвучит так, словно она вещь бессловесная и сама ничего не решает. А она, может, и вовсе его не любит, и отвергла бы, даже вернись он героем, как мечтал.       Похоже, он выглядел так подавленно, что Эмеральда решила сменить тему. Спросила с наигранным жадным интересом:       — А ты привёз какие-нибудь всяковины?       — Прости, ничего, — ещё ниже повесил голову Хлодвиг — и вдруг вспомнил: — Ой, есть же кое-что!       Побежал в мастерскую и взял доработанную Курундилом фигурку медведя. Хоть и частично, а всё же эльфийская работа. Эмеральде должно понравиться! Несмотря ни на что, он был счастлив, что может порадовать её.       Вернулся на кухню и вручил фигурку Эмеральде, которая так и сидела за столом, опешив от резкой перемены в поведении друга.       — Вот, это тебе. Правда, не из-за границы. Я сам здесь его выстругал ещё тогда, но получилось плохо. А Курундил помог.       — Здорово! — улыбнулась Эмеральда, приняв деревянного мишку, и передёрнула плечами: — Ох, как настоящий, того и гляди зарычит. Буду смотреть на него и вспоминать твоё приключение в Дровяном Бору. Потом ещё раз расскажешь, а? Когда… тебе получше станет. А…       Она замялась, и Хлодвиг спросил:       — Чего?       — Можно твой меч посмотреть? Прости. Наверно, он напоминает тебе…       — Можно, конечно, — поспешно сказал Хлодвиг.       Он спрятал арнорский кинжал на дно сундука со старыми мамиными платьями в самом тёмном углу кладовки с тем, чтобы больше никогда его не доставать, но ради удовольствия Эмеральды решился.       Принёс оружие и протянул гостье.       Та осторожно покачала клинок в руках и медленно вытянула из ножен.       — Ух ты, красивенький, — провела пальцем по красно-золотому змеистому узору. — И легче, чем я думала.       Отошла на шаг от Хлодвига, чтобы не задеть его, и помахала кинжалом. Глаза её загорелись таким же задорным огнём, как в дни их детских «тренировок», и Хлодвиг сам не заметил, как расплылся в улыбке.       — Хочешь… — начал он и осёкся.       Намерился было подарить кинжал Эмеральде, но вспомнил, как хотел от него избавиться. Если подарит, получится, что переложит свою ношу на чужие плечи.       — Чего? — спросила Эмеральда.       — Да нет… ничего.       Всласть намахавшись клинком, Эмеральда вернула его Хлодвигу с поклоном и словами:       — Вот и за настоящий меч подержалась. Спасибо тебе, странник.       — Да какой там меч, — пробормотал Хлодвиг, пряча оружие в ножны. — Для Громадин это просто кинжальчик.       — Всё-то у тебя оговорки! — воскликнула Эмеральда. — Не меч, а кинжал, всяковина эльфийская, да лишь отчасти, пережил удивительные приключения и невредимым добрался до дома, но сам не рад. Я говорила, я понимаю, что по-настоящему всё не как в наших мечтах, но что с того? Хорошую историю незазорно и приукрасить. Для меня твой кинжал — легендарный меч, деревянный мишка — восхитительная эльфийская работа, а сам ты — герой. Я хочу, чтобы так было, хочу так обо всём этом думать. И не возьму в толк, почему ты — не хочешь.       «Вот и кончилось наше веселье», — подумал Хлодвиг и не без колебаний выговорил:       — Я устал. Очень устал, Эмеральда. Пожалуй, надо бы мне отдохнуть.       — Ты вообще хоть рад меня видеть? — она недовольно поджала губы. — Совсем не скучал по мне?       — Скучал. Я… ты добрая и искренняя. А я — лжец. Я соврал тебе, когда представил Раниона и Курундила своими друзьями и сказал, что они зовут меня с собой. Потому что хотел впечатлить тебя. А увязался за ними и подружился уже потом. И не оттого, что хотел приключений, а оттого, что устыдился своей лжи.       Эмеральда нахмурилась, но тут же улыбнулась:       — Тогда это не ложь, а правда, сказанная заранее. Я не сержусь.       — А я на себя сержусь. Думал, стану героем, как папа, а оказался трусом.       — Знакомая история, — печально выдохнула Эмеральда. — Мне тоже было плохо, когда я сообразила, что боюсь настоящих приключений в отличие от мамы… Ладно, как наскучит заниматься самоедством, приходи в «Зелёный дракон» да расскажи о походе заново, только позадорнее, а не как сегодня.       С этими словами Эмеральда ушла, и в норе стало тихо. Лишь тиканье часов разносилось из гостиной по комнатам, словно эхо в горах.       Хотя тон Эмеральды звучал не грубо, Хлодвиг был уверен, что всё-таки обидел её. Горько, но делать нечего: беседа и так прошла лучше, чем он смел надеяться, и часть груза свалилась с его плеч.

***

      Пусть и оставивший ощущение горечи, визит Эмеральды растормошил Хлодвига, избавил от холодного оцепенения.       За следующую неделю Хлодвиг хорошенько проветрил нору и устроил большую уборку. Засеял огород, хотя ужасно запоздал с посадками и приличного урожая не ожидал. Взял пару заказов на мебель и игрушки и сам заказал свежей древесины из Дровяного Бора.       Несколько раз, пока постепенно не заполнил заново кладовую, выбирался на рынок за едой и, как ни в чём не бывало, здоровался со встречными знакомыми: старым мистером Сэндиманом, Гримбертом и другими. До них, конечно, уже дошли слухи, что Хлодвиг побывал за границей, и кое-кто глядел косо, а иные, наоборот, любопытствовали.       Но в «Зелёный дракон» Хлодвиг так и не наведался.       Иногда ночами ему грезились безжизненные заснеженные поля и острые ледяные скалы. Или накатывали воспоминания о стычке с разбойниками, и после этого целый день тряслись руки и подкашивались ноги.       Бывало, Хлодвига мучила бессонница, и тогда ещё до рассвета он уходил за Реку. Ноги сами несли его в Захолмье.       С тех пор, как он проходил здесь с Курундилом и Ранионом, местность изменилась. Землю полностью скрыл густой травяной ковёр, рощи пышно зеленели. До вечера Хлодвиг неприкаянно бродил под их сенью, как медведь-шатун. Задрёмывал, привалившись к берёзовым стволам — и вдруг вскакивал, спохватившись: «Чего это я? Куда я? Этак, чего доброго, новых бед на свою голову найду», — и спешил домой.       В нору возвращался уже затемно и спал в такие ночи глубоко и бестревожно.       В начале июля в Приречье приехали Понто и Банго и вытащили-таки друга в трактир. Со смесью расстройства и облегчения Хлодвиг узнал, что Эмеральды нет. Фалько Диггерс опять отправился в Бри, и она поехала с ним до Затона, повидаться с тамошними приятельницами по Смиалам.       — Ты бы тоже нас навещал, — попенял Хлодвигу Понто. — А то всё мы к тебе, а сам сидишь тут, как сыч.       — Да он, видать, уже напутешествовался, — вступился Банго. — Ишь чего выкинул: из Шира уйти! Уж от кого-кого, а от тебя не ждал.       Коли подняли тему, пришлось поведать друзьям о своих приключениях. История вышла короче, чем та, что услышала Эмеральда (Хлодвиг многое опустил), но товарищам и присоединившимся к ним завсегдатаям трактира понравилась.       Через две недели Понто и Банго вернулись домой, и Хлодвиг вновь остался один.       Прибыл заказанный груз брёвен и досок, а вскоре гонец доставил письмо и мешок монет из Лонг Клива: Бандобрас Быкобор прознал, что Хлодвиг вернулся, и заказал двенадцать стульев, круглый стол и платяной шкаф, чтобы поддержать его дело.       Хлодвиг принялся за работу: пилил, строгал, полировал. Поливал огород. Готовил сытную еду и понемногу начал поправляться.       Жизнь возвращалась в привычное русло, всё шло своим чередом, и былые приключения стали казаться Хлодвигу дурным сном.       Однако воображаемая прозрачная стена, отделяющая его от Шира, истончала, но не исчезла. На всё и всех он теперь смотрел другими глазами — глазами, видевшими даль. И всякий раз, ступая на утоптанную хоббитами дорожку, думал: «Вот эта самая обыкновенная дорога ведёт прочь из Шира, за границу, где творятся страшные и непонятные дела, и ещё дальше — в северный край колдовских морозов. Ступать по ней надо осторожно — как бы ненароком не увела меня из дому… И как бы не привела сюда кого-то».

***

      В конце месяца в дверь его норы вновь постучалась Эмеральда.       Хлодвиг удивился: был уверен, что она больше не пожелает его видеть, — и замер на пороге. Не дождавшись приглашения, Эмеральда сама протиснулась мимо него в прихожую.       — Здравствуй, — запоздало сказал Хлодвиг. — Проходи.       Эмеральда сердито упёрла руки в боки:       — Нет уж, я тут постою, не стану тебя обременять. Приезжаю я, значит, из Затона и что же слышу? Хлодвиг Андерхилл, мол, заходил с приятелями и соловьём разливался о своих приключениях. Без меня! Вот почему для них ты не прочь побыть героем, а для меня — нет? Чем я хуже?       — Ты лучше, — промямлил поражённый Хлодвиг. — Поэтому я не смею перед тобой притворяться. Тебе я рассказал всё по-честному. А Понто и остальные… ну…       — Баранки гну! Потому что они мужчины, да? А мне, небось, всё так выставил, чтоб ещё больше приключениями запугать, чтоб мне невзначай на ум не взбрело тоже куда-нибудь отправиться? Я думала, мы с тобой заодно, а ты, как Фалько: тот всё твердит, что девушки должны дома сидеть.       — Так ты ведь сама сказала, что не хочешь никуда.       Эмеральда схватилась за голову и глухо застонала:       — Ох, какой же ты тугодум.       — Да чего не так-то?! — воскликнул Хлодвиг.       Он, конечно, любил Эмеральду и не хотел обижать её, но сейчас не понимал, отчего она взъелась, и потому сам начинал злиться. Он к ней со всей честностью и искренностью, а она возмущается.       Эмеральда скрестила руки на груди и, чуть вытянув шею, подозрительно посмотрела на Хловдига:       — Слыхала я, лжецы больше всех про правдивость толкуют. Ты точно ничего не скрыл от меня о своём путешествии? Может, прекрасную эльфийскую деву встретил да и влюбился без памяти, как в той маминой сказке? Поди, тоскуешь теперь?       От негодования Хлодвиг потерял дар речи. Да как Эмеральде такое в голову пришло? Он ведь только её любит. «Хотя откуда ей об этом знать?» — сообразил он и ощутил тяжесть на сердце.       — Не встречал я никаких дев, — пробубнил Хлодвиг. — Ни эльфийских, ни людских.       Неожиданно Эмеральда тоже погрустнела. Опустила голову, и руки её повисли, как плети.       — Тогда почему… — она всхлипнула. — Почему ты так ведёшь себя со мной? Говоришь будто через силу. Раньше ты всегда мне улыбался, а сейчас, как замороженный. Я уяснила, что ты винишь себя за то, что оставил товарищей. Но меня-то за что наказываешь?       Хлодвиг наказывал не Эмеральду, а себя. И помыслить не мог, что её это заденет. И с чего бы? «А вдруг… она любит меня? — подумал Хлодвиг, но сразу одёрнул себя: — Нет, нет! Как самонадеянно! Невозможно, чтобы такая чудесная хоббитянка любила такого, как я. Стань я настоящим героем, у меня бы ещё был шанс, но он теперь утрачен».       Хлодвиг не знал, что сказать, и Эмеральда приняла его молчание за нежелание говорить с нею. Повернулась к двери.       — Постой! — Хлодвиг схватил её за руку, но она выдернулась и сказала холодно:       — Всё, больше я тебя не побеспокою. Прощай, мистер Андерхилл.       Весь день Хлодвиг пролежал на кушетке в мастерской. Перед глазами его стояло прекрасное лицо Эмеральды — сердитое, расстроенное, безразличное. Он думал, что давно смирился с их расставанием, но от ссоры ему стало так больно, как не было даже на берегах Эвендима. Но всё же не так больно, как после смерти мамы и папы.       За окном смеркалось, мастерская медленно погружалась в темноту. В стёкла застучал дождь, и под его звуки Хлодвиг забылся тяжёлым, не приносящим отдохновения сном.       То был новый кошмар.       Ранион и Курундил стояли на большом сугробе. Следопыт утопал по колено в лиловом во тьме снегу, а эльф не проваливался, словно ничего не весил. Была ночь, однако небо переливалось всеми красками — яркими, но негреющими.       Раздался хруст и скрип — к странникам приближалась толпа сутулых Громадин в звериных шкурах. Они потрясали копьями и издавали протяжные зловещие кличи.       Ранион поднял руку в мирном жесте и что-то увещевательно сказал Курундилу. Но тот покачал головой и, не страшась мороза, скинул плащ.       Ветер взметнул его длинные чёрные волосы, засиял в сумраке серебряный венец, полыхнули отражающие цветистое небо глаза.       Он воздел руки и заговорил нараспев. Тяжёлые и колкие, как ледяные глыбы, слова заглушали вой ветра, подчиняли его и поднимали снежные вихри.       — Замолчи! — вскричал Ранион в ужасе. — Эти силы неподвластны эльфам, не взывай к ним! Они погубят нас, а с дикарями мы можем договориться миром.       Но Курундил лишь повысил голос, и следопыта не стало слышно.       Громадины в шкурах подались назад, а затем их скрыла свирепая вьюга.       Хлодвиг проснулся, но ещё с полчаса у него в ушах звучал её свист.       Дождь усилился. Казалось, он барабанил в оконные стёкла с осознанным остервенением. Стало зябко.       Хлодвиг перешёл в спальню и, не раздеваясь, залез под одеяло. Лежал и думал о сне. Действительно ли это происходит с Курундилом и Ранионом, или всё — лишь плод воображения, взрощенный его нынешними страхами и горестями?       — Эх, Эмеральда… — прошептал Хлодвиг. — Эмеральда… Зачем я оттолкнул тебя? Ведь можно же было как-то… мирно на чём-нибудь сойтись.       Он понял, что должен был признаться ей в любви. Пусть бы она и отвергла его чувства, но вряд ли утратила бы интерес к рассказам. Тогда они смогли бы видеться и болтать, как в старые времена.       «А я, оказывается, гордец, — подумал Хлодвиг. — И не заметил, как решил, что лучше самому отказаться от Эмеральды, чем получить её отказ и остаться ей просто другом. Но нет, не лучше».       Уже рассветало, а дождь всё никак не кончался.

***

      Утром по-прежнему лило, как из ведра.       Хлодвиг сказал себе: «Вот распогодится, пойду в «Зелёный дракон» и попрошу прощения у Эмеральды… Нет, опять предлоги и оправдания. Если сегодня дождь не кончится, завтра мне будет сложнее решиться, а потом ещё сложнее, и я так и не соберусь».       Он отрыл в кладовке древние, ещё дедовы, калоши, взял зонтик и отправился в трактир.       Улицы Приречья были пустынны. Вдоль дорожек неслись пенные потоки воды, густая листва шумела, снося удары бессчётных капель. Промозглый ветер норовил вырвать зонтик, и Хлодвигу приходилось держать его обеими руками.       Из трубы «Зелёного дракона» валил дым. Дождь не давал ему подняться в небо, и он стелился низко, чуть ли не прибитый к земле.       Хлодвиг оставил калоши и зонтик на пороге под козырьком и вошёл.       Из-за непогоды посетителей не было. За стойкой, подперев подбородок рукой, сидел плотно сбитый чернявый хоббит и зевал во весь рот. Это был Фалько Диггерс.       — Привет, — улыбнулся он, обрадовавшись компании. — Нешто так захотелось нашего пивка, что даже в этакое ненастье явился?       Он взял пустую кружку и повернулся к бочке, но Хлодвиг перешёл сразу к делу:       — А Эмеральда здесь?       — Да уж на рынок не отправили. Он, небось, и закрыт по сегодняшнему, — хмыкнул Фалько и помрачнел, понизил голос: — Здесь-то она здесь, да чего-то ей нездоровится. Со вчера сидит в своей в комнате и есть не хочет. Отец предлагал послать за лекарем, но она отказывается.       — Можно мне к ней?       — Погоди, схожу проверю, как она.       Фалько ушёл в жилую часть трактира, а Хлодвиг заволновался: «Вдруг Эмеральде худо? А я тут к ней со своими чувствами. До душевных ли ран, когда тело болит?»       Диггерс вернулся, и у него за спиной стояла Эмеральда. Смерила Хлодвига ледяным взглядом и обратилась к Фалько:       — Чего б тебе его самому не обслужить?       — Да я предлагал, но он с тобой поговорить хотел, — развёл руками трактирщик.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Хлодвиг. — Не заболела?       — Здорова я, — хмуро ответила Эмеральда. — Зачем беспокоишься? Сказала ведь, что можешь не печься обо мне.       — Тогда я…       — И слушать ничего не желаю! — фыркнула Эмеральда и удалилась быстрым шагом.       Хлодвиг понуро поплёлся к выходу, но Фалько его остановил:       — Давай хоть пропустим по кружечке, а то получится, что зря приходил. Тем более, ты нынче нечасто заглядываешь.       По понятным причинам Хлодвиг недолюбливал Фалько Диггерса, но тот всё же был совсем не плохим хоббитом — внимательным к посетителям, охочим до разговоров и душой любой компании. Подчас Хлодвиг и сам заслушивался его историями о Бри — целом городе Громадин.       Они уселись за стойку, и Фалько нацедил себе и гостю по пинте светлого — на брийский манер.       — Поссорились, что ли? — поинтересовался он.       Хлодвиг уныло кивнул. Фалько тактично не стал выспрашивать подробности, и в тишине они принялись за пиво с благородной горчинкой.       У хоббитов, следует отметить, в обычае держать в строжайшей тайне, с кем они собираются вступить в брак, иногда — годами. И когда вдруг, ни с того ни с сего, исчезает на неделю или две пара хоббитов, другие сразу смекают, что они условились пожениться. Так и говорят: «Жениться ушли». А потом возвращаются — и всё, они теперь новая семья.*       Поэтому Хлодвиг не знал наверняка, влюблён ли Фалько в Эмеральду, или она — в него, а Диггерс, в свою очередь, ничего не ведал о её отношениях с Хлодвигом. Но строить догадки могли оба. Хлодвиг так точно строил.       — Слушай, а расскажи ещё раз про Быкобора, — нарушил молчание Фалько. — Уж больно мне в прошлый раз понравилось, даже самому захотелось на север съездить.       Хлодвиг повторил историю о Лонг Кливе. Допил пиво и откланялся.

***

      На следующий день дождь сменился редкой моросью, а Хлодвиг предпринял вторую попытку поговорить с Эмеральдой. Но та опять не пожелала к нему выйти.       До середины августа Хлодвиг ещё трижды наведывался в «Зелёный дракон». Один раз Эмеральды не оказалось в трактире, а в два других было слишком много посетителей, и она, если бы и хотела, не могла отвлечься от работы. Впрочем, по холодному тону было ясно, что не хотела.       Хлодвиг примирился с мыслью, что потерял её навсегда, и сдался.       А погода так и оставалась сырой. Дожди шли с перерывами в день или два, и солнце не успевало высушить лужи и почву. Было слякотно и прохладно, как осенью.       С двадцатых чисел августа ливни зарядили с новой силой, и хоббиты стали беспокоиться, как бы они не сгубили урожай.       До Хлодвига дошли слухи, что в Северном Уделе вместе с дождём падал снег, правда, таял ещё на лету. Хоббиты не поверили: на севере снег, конечно, бывает, но только зимой. Однако в начале сентября поверить пришлось: липкие мерзкие хлопья посыпались и на Приречье.       Некоторые огородники и садовники поспешили собрать осенний урожай — то немногое, что успело вырасти. И не прогадали.       Ночами начались заморозки. Деревья, цветы и травы увядали на глазах. Напитанная влагой земля быстро закаменела, и несжатые колосья, не околоченные плоды и не выкопанные корнеплоды погибли. А ведь именно с последнего урожая хоббиты традиционно готовили запасы на зиму.       Конечно, кое-что спасти удалось, да и старые запасы не у всех кончились, а всё же хоббиты к такому не привыкли.       В ноябре выпал снег. Посёлок замело, повсюду лежали мягкие белые сугробы. Хоббитята, часть которых вообще никогда не видела столько снега, обрадовались: лепили снеговиков, строили крепости и играли в снежки. Взрослые быстро сообразили, что малым в охотку любая возня со снегом, вручили им широкие лопаты и велели чистить дороги.       Было немногим холоднее, чем обычно в это время года, и снег помаленьку таял.       Но до конца сойти не успел. Ударили настоящие морозы, и повалил новый снег, уже не мягкий и сулящий веселье, а сухой и жгучий — из такого ничего не слепишь, только пальцы обморозишь.       Хоббиты принялись топить печки, не жалея дров, и напрасно: топливо быстро кончалось, а обозы из Лесного Чертога и Дровяного Бора застревали в сугробах, и ждать их приходилось подолгу.       Хлодвиг, как и многие другие хоббиты, старался не выходить из норы без надобности. Но иные предпочитали коротать дни в «Зелёном драконе»: делиться новостями, жаловаться на мороз и затянутые пояса и угощаться вкусной трактирной едой, пусть и подорожавшей.       Среди них был Гримберт Гринтамбс. Захаживал он и к Хлодвигу, помогал чистить двор (дверь часто заметало почти до половины) и рассказывал, что творится в Шире.       — Уже некоторые мебель жгут, — заметил он как-то. — Дров ведь не дождёшься. Ох, и прибавится тебе по весне работы!       — Дожить бы до весны, — пробормотал Хлодвиг, кутаясь в плед; в его собственном камине уже потрескивали заказанные летом доски.       Ему казалось, что в морозе виноват он. Будто бы холодность, которой попрекала его Эмеральда, расползлась из его сердца по всей округе.       В середине декабря во многих норах стало совсем худо с едой. Хоббиты устроили общий сход в «Зелёном драконе», посовещались и решили принести в трактир часть припасов, какие у них есть, и доверить хозяевам заведения и ширрифам распределять пищу поровну между малоимущими жителями Приречья.       Хлодвиг тоже выгреб половину кладовой и доставил еду в «Зелёный дракон».       Эмеральда стояла за заваленной бумагами стойкой: ей как самой грамотной поручили вести учёт всех продуктов и высчитывать, сколько еды в день причитается на одного хоббита.       Вид её был измождённым, но она неожиданно улыбнулась Хлодвигу и тепло сказала:       — Спасибо.       — Да не за что, — смутился тот. — Общее дело ведь, как в стороне остаться?       — Так ты ж всё твердил, что ты — трус, который лишь о себе заботится, — едко ответила Эмеральда. — Вот я и удивилась… Ладно, ступай… Надеюсь, ты позавтракал: теперь поесть тебе принесут только завтра не раньше полдника.       — Не надо, — буркнул Хлодвиг. — У меня ещё осталось.       — Ясно. Себя не обидел.       Прошло ещё две недели жизни в чрезвычайных условиях, а потом всё стало ещё хуже.       Однажды ночью даже до Приречья долетело эхо громогласного тревожного клича Баклэнда:       — ВСТАВАЙ! НАПАСТЬ! ПОЖАР! ВРАГИ!       И хоббиты, цепенея от страха, заговорили о волках.