Глава VIII. Время волков
24 апреля 2016 г., 20:07
Волки являлись и прежде: сбивались в стаи в лесах за Брендивином и мчались на запад в поисках добычи. Но хоббиты Шира быстро перекрывали мост баррикадами, а никогда не замерзающая река была для хищников природной преградой. Встретив сопротивление, волки нападали на Баклэнд, что на восточном берегу, но и тамошние хоббиты давали им отпор: вокруг своего поселения они выстроили Городьбу и из-за неё отгоняли тварей камнями и стрелами.
Однако небывалый мороз этой зимы сковал воды Шира, и волки, пусть не сразу, сообразили, что можно перейти Брендивин по льду. К такому хоббиты готовы не были. Часть стай отвлекли на себя жители Баклэнда, но ширрифам и ополченцам не удалось сдержать натиск тех волков, что рвались в Шир.
Хищники вторгались вдоль всего Брендивина: от Двалинга на севере до Затона на юге. Они быстро заполонили прибрежные поселения, и хоббитам пришлось отступать на запад.
Подмоги из Лонг Клива не было: волки наседали и с севера, в ещё больших количествах, и все силы Бандобраса и его воинов уходили на то, чтобы не пустить их за Дровяной Бор и Зелёные Поля.
Итак, волки хозяйничали в брошенных деревнях, пожирая скот — тот, что не успел заморить мороз, — а хоббиты, те, что не бежали на юг в Тукборо и на запад в Дэлвинг, днём выходили на охоту, а ночью, когда звери становились особенно могучи и свирепы, прятались в норах.
За несколько дней волки окончательно разорили сданные им поселения и двинулись дальше на запад, на запах хоббитов.
По счастью, те успели построить укрепления в Лягушатниках и больше так просто убегать не собирались. Волки же, будто не дикие звери, а ведомые кем-то воины, не разбрелись по округе, а рыскали вокруг посёлка, словно взяли в осаду, и то и дело пробовали нападать. Бросались на баррикады, ломали их весом своих тел, мощными лапами и челюстями, прорывались и кидались на защитников.
***
Всё это Хлодвиг узнал много позже, а покамест, завернувшись в одеяло, трясся от холода и страха в своей гостиной. Было темно, лишь рыжевато догорали доски в камине. Окно завалило снегом, но и сквозь него снаружи доносилось завывание вьюги, в котором Хлодвигу слышались волчьи голоса, жадные и тоскливые. «Вот и пришёл конец Ширу, — думал он, — как я и боялся. Холод погубил урожаи, снег сотрёт наши жилища, а скотину и нас самих разорвут волки. И чего я тут сижу? Нешто хочу видеть, как родной край превращается в руины, подобно Арнору? Лучше уж выйти наружу и завалиться в сугроб — пусть волкам достанется только мой промёрзший труп, а я уже буду где-нибудь с папой и мамой… Да кого я теперь-то обманываю? Я боюсь смерти». Но лишь смерть он и видел в своём будущем: не от волков, так от голода — последняя чёрствая краюшка хлеба была съедена с утра. Со стороны двери послышался шорох, и Хлодвиг вздрогнул, решив, что волки, наконец, прорвали оборону в Лягушатниках и добрались до Приречья. Но вслед за шорохом раздался знакомый голос: — Эй, есть тут кто? Хлодвиг на цыпочках вышел в коридор, приложил ухо к двери и неуверенно окликнул: — Фалько? Ты? — Я, я, отворяй быстрее! На улице жуть! Хлодвиг открыл дверь — и вместо привычной картины за нею: улочки и соседних домиков, — увидел плотную белую стену: он не покидал норы несколько суток, и вход замело. Снаружи пытался разбросать снег Фалько. Хлодвиг сбегал за лопатой и принялся раскапывать проход со своей стороны, кидая снег прямо на пол прихожей. После тьмы, страхов и одиночества последних дней он был рад встретить брата-хоббита, пусть даже Диггерса. Наконец, они управились с сугробом, и Фалько, мелко дрожа и отряхиваясь, вошёл. Хлодвиг тут же запер дверь. «А, собственно, чего это Диггерс из трактира вылез? — задумался он. — Да ещё среди ночи. Конечно, в самом Приречье волков пока не видали, но вдруг как раз сегодня они и явятся?» Хлодвиг взглянул на гостя. Тот прислонил к стене свою широкую лопату, стянул шапку и варежки, но обмотанных серым мехом калош не снял, как будто зашёл ненадолго. Выглядел Фалько необычно подавленным, и Хлодвиг, достаточно узнавший о страхе, почувствовал, что его снедает не столько боязнь волков, сколько нечто иное. Но что может быть хуже? Фалько растёр онемевшие щёки и сказал: — Эмеральда при смерти. Мама ничего не может сделать, говорит, она не дотянет до утра. Вы же с ней дружили, да? Я подумал, ты захочешь ещё раз взглянуть на неё… Может, она хоть в сознание придёт. — Чего? — обомлел Хлодвиг. — Погоди… Что? Мысленно он давно уж похоронил и себя, и Шир, и Раниона с Курундилом, но ему и в голову не приходило, что нечто плохое может случиться с Эмеральдой. Она всегда была для него воплощением веселья и уюта, незыблемым и неподверженным скверне. Впрочем, по глупости он и Шир считал вечным. — Она, дура, вступила в ополчение! — горько воскликнул Фалько, ударив кулаком в стену. — А я говорил ей! А она мне: «Нет уж, не перевелись ещё герои на земле ширской, и я сама стану одной из них. Бояться бед, поджидающих в неведомых краях, — одно дело. Но если беда сама пришла на порог, стыдно прятаться»… Фалько всхлипнул, утёр глаза рукавом и продолжил: — А третьего дня её притащил в «Дракон» ширриф Эджбридж. Сказал, её покусал какой-то небывалый волк, непохожий на прочих. Вроде бы клыки у него ядовитые… — Фалько снова зло шмыгнул носом. — Короче, никакие лекарства ей не помогли, только хуже становится: жар, лихорадка… Пошли уже, не стой столбом. Не хочешь — так я один вернусь: спешить надо, пока она жива. Хлодвиг содрогнулся от ужаса, горя и стыда. Ведь Гримберт звал его в ополчение, да он отказался. А если б не струсил, может, сражался бы плечом к плечу с Эмеральдой и сумел бы защитить её. Хоть собой бы закрыл. С другой стороны, может, и не закрыл бы, испугался б и убежал, бросив её на смерть. Да что теперь думать об этом? Всё потеряно, остаётся только в последний раз взглянуть на любимую. «Не только это! — вдруг вспомнил Хлодвиг. — Надежда ещё есть!» — Обожди, я сейчас, — выпалил он и побежал в кладовку искать кулёк с атэласом. Ранион говорил, что следопыты лечат этим растением самые страшные раны, так, глядишь, оно и Эмеральде поможет. Хлодвиг спрятал бумажный кулёк за пазуху и, поколебавшись, надел ножны с арнорским кинжалом. Натянул сразу три рубахи, вязаный жилет, свитер и старый походный пиджак: особо тёплой одежды не держал почти никто в Шире, приходилось спасаться многослойностью. Завернулся в шерстяной плащ, подаренный Быкобором, повязал шарф, натянул на уши шляпу и пронёсся мимо Фалько на улицу: — Пошли же! — Ты что, веселишься? — недоумённо выкрикнул Диггерс. — Я думал, ты оцепенеешь от горя или разрыдаешься, а ты вон как запрыгал! — Я дрожу от страха! Боюсь волков, боюсь за Эмеральду. Но я привёз с севера кое-что, что может ей помочь. — Надейся, если хочешь, — пробормотал Фалько. — Да потом ещё горше будет. Небо застилали непроглядные тучи. Снег не валил, но свистящий ветер поднимал позёмку: серые в темноте колючие вихри вздымались выше хоббитов и уже успели замести прокопанную Фалько колею меж сугробов. Ни дороги, ни обочин больше не было, лишь снег по пояс да округлые белые возвышения — вершины запорошенных холмов. Из редких труб поднимались тоненькие струйки дыма. Приречье опустело: кто вступил в ополчение и ушёл на восток, кто бежал в Тукборо и Большой Дэлвинг, куда волки пока не добрались. Остались только те немногие, кто был слишком немощен или боязлив для битвы или путешествия: иные переселились в «Зелёный дракон» — вместе-то теплее, — иные, вроде Хлодвига, из норы носу не казали. Хоббиты двигались с трудом. Несмотря на мороз, обливались потом, и Хлодвиг даже пожалел, что столько на себя напялил. Спереди донёсся вой, и хоббиты замерли. — Ширриф Эджбридж говорил, волки всего лигах в четырёх отсюда, — прошептал Фалько. — Наши пока их сдерживают, но им приходится постоянно отступать, чтоб их не сожрали. Верно, завтра битва будет уже здесь. Хлодвиг с удвоенной силой принялся расчищать лопатой снежные завалы перед собой. «А ведь Фалько пришлось в одиночку ториться через всё это, пока шёл ко мне. Он сделал главную работу — проложил нам путь. И если атэлас поможет Эмеральде, в этом будет только его заслуга». Так думал Хлодвиг, но не было в его мыслях прежней зависти и сожалений о собственной незначительности. Забылся и страх. Он беспокоился лишь о том, чтобы добраться до «Зелёного дракона», пока Эмеральда ещё жива, и боялся лишь того, что следопытское снадобье её не спасёт. Наконец, впереди показался мутный огонёк — трактирная люстра за заиндевелым окном. Хлодвиг и Фалько ещё поднажали и вскоре уже колотили в дверь. Открыл морщинистый хоббит с густыми седыми волосами и красным от насморка носом — старый мистер Диггерс, отец Фалько. Он поспешно запер за ними дверь и обратился к сыну: — Привёл-таки! Ну, и… — Как Эмеральда? — перебил его Хлодвиг. Старик не ответил, только сокрушённо покачал головой и махнул рукой, приглашая за собой в жилую часть трактира. Обе кровати в хозяйской спальне были заняты: на одной лежал широкоплечий ширриф Эджбридж с перевязанной ногой, на другой — Эмеральда. Одеяло закрывало её по грудь, шея и левое плечо были туго забинтованы, на бледном лбу блестели капельки пота, из приоткрытых губ, от которых отхлынула вся краска, вырывалось сипение, глаза подрагивали под веками. На тумбочке за её кроватью Хлодвиг заметил деревянную фигурку медведя. За больными ухаживала мать Фалько. Когда мистер Диггерс отворил дверь спальни, она как раз сняла полотенце со лба ширрифа и заново смачивала его в тазике с водой на табурете между кроватей. — Ширрифу тоже стало плохо? — удивился Фалько. — Ага, — вздохнула миссис Диггерс. — Как ты ушёл, так он почти сразу и слёг. Его-то только за ногу цапнули, вот яд и травил его медленнее. Хлодвиг вытащил из-за пазухи кулёк с атэласом, выступил вперёд и протянул его хозяйке: — Скорее сделайте отвар из этого! Должно помочь! Она охнула от нежданной надежды, развернула бумагу — и все трое Диггерсов нахмурились: — Так это ж королевица, трава бесполезная. Какой с неё прок? — Я сам видел, как следопыты заживляли ей синяки и раны от побоев. Притом, по их словам, обычно атэлас используют против более страшных хворей. — Да что бы Громадины смыслили, — проворчал мистер Диггерс и шумно высморкался. — Попробуем, — возразила его жена. — Хуже-то всяко уже не сделаем. Старшие Диггерсы поспешили на кухню кипятить воду. Фалько помялся в дверях и спросил: — Хочешь… я вас оставлю? Хлодвиг покачал головой, но он всё равно ушёл. Хлодвиг намочил полотенца и положил их на лбы ширрифа и Эмеральды. Сел на пол у её кровати. Протянул руку, чтобы коснуться щеки, да так и замер. Бледная, с осунувшимся лицом, Эмеральда стала походить на эльфа, и, как от Курундила, несмотря на красоту, от неё веяло чем-то холодным и тёмным, пугающим. Сердце Хлодвига сжалось от страха за неё, тоски и жалости. Он провёл ладонью по её слипшимся от пота, свалявшимся волосам, и вдруг она выдохнула: — Хлодвиг… Ты здесь, или это морок? — Ты поправишься, — прошептал он. — Ты выживешь. Помнишь, я рассказывал про атэлас? Его уже готовят для тебя. Эмеральда не отзывалась. Возможно, она не слышала Хлодвига, а просто он и впрямь ей привиделся. Зато очнулся ширриф Эджбридж. — Паренёк, — окликнул он. — Ты кто? — Хлодвиг Андерхилл, к вашим услугам. — Да какие уж мне теперь услуги… Хлодвиг рассказал ширрифу о лекарстве, и тот приободрился. Даже нашёл в себе силы сесть на постели. — Эвон как! Значится, ещё повоюем. — Что случилось с Эмеральдой? — спросил Хлодвиг, и ширриф ответил: — Как дело было, хочешь знать? Пришло к нам подкрепление из Тукборо, а с ним — она. Туки говорят, увязалась, когда они Приречье проходили: возьмите да возьмите. Мы по первости посмеивались: мол, чего девица навоюет? Однако ж дали ей лук, и тут выяснилось, что разит она без промаха: в первой же стычке дюжину волков положила! Да твари-то эти умнее, чем раньше, супротив них не охотником себя чувствуешь, а воином на ратном поле. Мы долго не понимали, почему, а потом явился их вожак, и стало ясно: дело нечисто. Он раза в три больше обычного волка, горбатый, шерсть клоками, шкура толстая, и камни, и стрелы от неё отскакивают, точно он заговорённый. Не иначе, как в этого волка злой дух вселился, а может, это и есть злой дух, принявший облик волка. — Злой дух? — покрывшись мурашками, переспросил Хлодвиг. — Ага, мне про них Том Бомбадил сказывал ещё когда я по молодости из Баклэнда в Вековечный Лес забредал. Ты, поди, и не знаешь, кто это? — Имя слышал, — пожал плечами Хлодвиг. — Ох, думается, если б не он, сейчас на нас не только волки бы пёрли, а и кто пострашнее, — туманно заметил ширриф и поморщился, потянувшись к ноге. — Болит, зараза. Скорей бы уж твоё снадобье сготовилось, мистер Андерхилл. Я-то — ладно, а девочку жалко. Совсем молодая. Хлодвиг снова повернулся к Эмеральде. Ширриф Эджбридж улёгся и тяжело задышал, а потом, кажется, заснул. Через четверть часа миссис Диггерс принесла отвар атэласа. Фалько маячил у неё за спиной. Из глубокой миски исходил пар, и комната тут же наполнилась его освежающим запахом. На Хлодвига нахлынули воспоминания об Эвендиме, да не о разбойниках, как обычно, а о хорошем: забавных белках, густо-зелёных елях, высоком небе и успокаивающем плеске воды, изредка доносимом ветром. Ширриф Эджбридж вновь открыл глаза и потянул носом: — Это твоё снадобье, мистер Андерхилл? Его пить или как? Миссис Диггерс посмотрела на Хлодвига, и тот сказал: — Мазать. И, мнится мне, запах сам по себе помогает. Хозяйка с помощью Фалько сняла повязку с ноги ширрифа, и Хлодвиг увидел старательно зашитую, но сочащуюся кровью и гноем глубокую рану от колена до пятки. — Чуть не до кости прорезал зверюга, — сказал ширриф, стиснув зубы, но будто бы с гордостью. И было чем гордиться: нелегко с таким увечьем тащить сквозь сугробы товарища, которому ещё хуже. Миссис Диггерс смочила чистое полотенце в отваре и осторожно, без нажима, провела им вдоль раны. Ширриф ойкнул от боли. Его ноздри расширились, и он глубоко вдохнул живительный аромат. — Ну, как, помогает? — нетерпеливо спросил Фалько. — А, кажись, и впрямь полегче, — с удивлением отметил ширриф. Миссис Диггерс повторно обработала его рану, на этот раз давя на полотенце сильнее, оттирая с ноги красные и желтовато-зелёные потёки. Потом пропитала отваром тонкую тряпицу, обернула ею ногу ширрифа и забинтовала заново. — Боль утихает, — довольно сказал тот. — Глядишь, так и ногу отнимать не придётся. — Тьфу на тебя, накаркаешь, — погрозила пальцем миссис Диггерс, но по круглому морщинистому лицу её блуждала затаённая улыбка: появилась надежда! Однако ширриф Эджбридж её уже не слышал. В один миг он уснул, задышал ровно, а кожа его розовела на глазах. — Теперь Эмеральду! — попросили Хлодвиг и Фалько в один голос. — Вы только выйдете сперва, — ответила миссис Диггерс. — А то мне ж с неё повязки снять надо, и как бы вы не увидали, чего вам не полагается. — Я не боюсь, — уверенно сказал Хлодвиг. — Я должен быть с ней. Конечно, вряд ли рана Эмеральды выглядела менее чудовищно, чем у ширрифа, и было страшно смотреть на то, как изувечена прекрасная возлюбленная, но Хлодвиг чувствовал, что не может покинуть её в такой час. Тут Фалько потянул его за рукав к двери. Хлодвиг обернулся к нему и увидел, что уши его красны — и отнюдь не от холода. — Ой, — Хлодвиг втянул голову в плечи и сам зарделся, сообразив: — Вот вы о чём. Он так переживал о здоровье Эмеральды, что и позабыл, что она девушка. Хлодвиг и Фалько вышли в коридор и прислонились к стене. — Спасибо, — сказал Фалько. — Если б не ты… — Тебе спасибо, — перебил Хлодвиг. — Если б не ты, я бы так и сидел у себя, не зная, что с Эмеральдой, и она… Слушай, ты хочешь на ней жени?.. Хлодвиг резко смолк. «И как у меня вырвалось? Зарёкся ведь и думать о ней, так чего снова-здорово? И главное — в такое время!» Но слово не воробей: вылетит — не поймаешь. — Собирался как-нибудь потом, — ответил Фалько. — Вот только «потом», похоже, уже не настанет. Пусть Эмеральда и выживет сегодня, сколько мы ещё продержимся? Весна не близко. Хлодвиг молча склонил голову. Ему было стыдно за свой вопрос. И куда делась его робость, когда она была бы так кстати? — Но если всё кончится хорошо… — продолжал Фалько, — знаешь… лучше ты женись на ней. Ты ей жизнь спас. — Да нет же! Если бы ты не пришёл… — Если бы да кабы росли бы во рту бобы, тогда бы был не рот, а целый огород, — проворчал Фалько. — Я, между прочим, не хотел к тебе идти, потому что… ну, ревновал, чего уж там. И пошел-то, потому как думал, что Эмеральда всё одно умрёт, а значит, сделав тебе доброе дело, я ничего не лишусь… И ещё… я знаю, как она к тебе привязана: надеялся, что, услышав твой голос, она придёт в себя хоть ненадолго… и я смогу попрощаться. Трясь спиной о стену, Фалько опустился на корточки. Сложил руки на коленях и повесил голову. Хлодвиг сел рядом. Он и не думал, что они с Диггерсом так похожи! Оба любят Эмеральду, но не знают, как к ней подступиться, потому что считают себя недостойными: Хлодвиг — лжецом и трусом, а Фалько — своекорыстным ревнивцем. — Хотя я нынче и не против, чтоб у меня во рту бобы росли, — вдруг сказал Фалько. — Еды-то чуть осталось. Хоббиты рассмеялись. Звонко, до слёз и колик в животе. Жители Шира не веселились так с начала зимы, а Хлодвиг — и того дольше. Но сейчас радость за благополучие Эмеральды и облегчение от откровенной беседы взяли своё: на мгновения смеха позабылись и голод, и волки, и мрачное будущее. Дверь спальни отворилась, и в коридор выглянула миссис Диггерс: — Чего гогочете, лоботрясы? Улыбки пропали с лиц хоббитов. А вдруг они рано радовались? Они поднялись и в волнении посмотрели на хозяйку. — Глаз так и не открыла, — сказала та. — Но видно, что полегчало нашей девочке. Она крепко заснула, но вы всё равно не шумите. А лучше идите сами спать: утро вечера мудренее. Фалько проводил Хлодвига в свою комнату и кивнул на диванчик, на котором уже лежали матрас, подушка и ватное одеяло: — Располагайся. Хлодвиг стянул плащ и пиджак и повесил их на спинку стула. — Особо не разоблачайся, — предупредил Фалько. — Дрова приходится беречь, так что мы сейчас топим только там, где Эмеральда с ширрифом. Ночью задубеть можно. С этим словами он, не раздеваясь, повалился на свою постель и завернулся с головой в одеяло, став похож на гусеницу. Хлодвиг последовал его примеру. Лёг на диван, задул свечу и натянул одеяло по самые уши. Фалько быстро захрапел, а Хлодвиг некоторое время лежал на боку, вслушиваясь в частое биение сердца. Со времён похода с ним не случалось столько тревожных и радостных событий за столь короткий срок! Немного успокоившись, Хлодвиг понял, что и впрямь замерзает. Хотел надеть пиджак, но для этого пришлось бы сначала вылезти из-под одеяла, а там было ещё холоднее. Раздумывая над решением этой задачи, Хлодвиг не заметил, как заснул.***
Когда проснулся, уже светало. За наполовину запорошенным окошком занимался серый зимний день. Фалько в комнате не было. Хлодвиг, дрожа от озноба, выскочил из-под одеяла, втиснулся в пиджак, непослушными пальцами застегнулся на все пуговицы, поднял воротник. Попрыгал, разгоняя кровь, сунул ладони под мышки и почувствовал, что начинает оттаивать. Только теперь услышал шум со стороны трактирного зала — будто там была куча народу, как в старые времена. В зале толпилось множество хоббитов. У многих были луки и колчаны или копья, а некоторые носили самодельные накидки из волчих шкур. «Ополченцы пришли, — смекнул Хлодвиг. — Значит, скоро и волки нагрянут». Сквозь распахнутую дверь ледяной ветер заносил в помещение снежинки, хоббиты выносили наружу столы и стулья. Хлодвиг уже повернулся, чтобы пойти проведать Эмеральду (и спросить хозяев насчёт завтрака тоже бы не помешало: пустой живот поднывал), как один из ополченцев окликнул его. Понто Йейл! Толстяк, впрочем, изрядно исхудавший, отделился от толпы и подбежал к Хлодвигу. — И ты с нами? Ну, теперь-то заживём, зададим этим тварям! Хлодвиг смущённо потупился. Большинство хоббитов не одобряло путешествий, но те, кто относился к странникам без неприязни, почему-то считали, что всякий побывавший за пределами Шира — обязательно великий воитель. — Понто, ты в ополчении? — посмотрел он на товарища. — А куда деваться? — вздохнул тот. — Кстати же, и Гримберт здесь… Вдруг Понто замолчал и опустил голову. — Он ранен? — встревожился Хлодвиг. — Не, целёхонек. Банго погиб. Полторы недели как. Хлодвиг положил руку приятелю на плечо, привлёк к себе, и с минуту они простояли в молчании. Что тут говорить? Когда-нибудь Понто поведает о том, как ушёл их друг, а затем его рассказ превратится в героическую повесть о Банго Вудхолле, отважном истребителе волков, полёгшем в неравном бою. Но не сегодня. Сегодня не было времени ни на скорбь, ни на радость встречи — только на подготовку к обороне. — Везёт, что волки при свете не нападают, — сказал Понто. — И везёт, что им снег, как и нам, не по нраву: они предпочитают не утопать в сугробах, а носиться по более-менее утоптанным колеям и тропкам. Так что сейчас мы с позволения мистера Диггерса перегораживаем дорогу его мебелью… Он, кстати, сказал, что ты исцелил ширрифа Эджбриджа и Эмеральду! — Просто лекарство принёс, — отвёл глаза Хлодвиг. — Они очнулись? — Ширриф с Гримбертом уже руководят снаружи, а Эмеральда, по их словам, всё спит. Надеюсь, к вечеру оклемается. Я смеялся над ней, когда она похвалялась, что великая лучница, а у неё, оказалось, взаправдашний дар. С ней и с тобой выстоим. Пообещав Понто вернуться и помочь с возведением баррикад, Хлодвиг поспешил проведать Эмеральду. У её кровати сидели Диггерсы: старшие на табуретах, а Фалько на корточках. А сама Эмеральда — о, чудо! — полулежала на постели, подложив подушку под спину. Кожа её была ещё белой, но на щеках играл бледный румянец. — Разрешите, — замер Хлодвиг у открытой двери. Эмеральда улыбнулась, а миссис Диггерс объявила: — А вот и твой спаситель! Мы уж будить думали… Ну, ладно, мы пошли на кухню соображать, как накормить этакую ораву, а вы тут… — Да я же просто травки принёс, — в который раз повторил Хлодвиг. — Сколько можно объяснять, что я не… Не слушая его, Диггерсы вышли. Делать было нечего, Хлодвиг нерешительно приблизился и сел напротив Эмеральды. — Опять ты за своё, — она укоризненно покачала головой и слабо улыбнулась. — Фалько мне всё рассказал. — Что рассказал? — насторожился Хлодвиг. Сегодня он жалел об их вечернем разговоре. Страх потерять Эмеральду и облегчение от того, что угроза её смерти миновала, на время сделали его несдержанным на язык, вот он и выдал свои потаённые мысли и чаяния. — Про твой атэлас… Погоди-ка, я, наконец, поняла: ты нарочно постоянно себя принижаешь, чтобы подначивать всех хвалить тебя! Ой, хитрец! Эмеральда погрозила пальцем и рассмеялась, но не звонко, как прежде, а сипло, заставляя вспомнить Раниона. По лицу Хлодвига тоже расплылась улыбка, а на глазах выступили непрошеные слёзы. Он понял, что пожалеет о своём поступке так же, как об откровенности с Фалько, но не смог пересилить себя — встал, нагнулся к Эмеральде и крепко обнял, вдохнув исходящий от неё живительный запах атэласа. — Хлодвиг, — тихонько вскликнула она. Тот хотел тут же отстраниться: вдруг сделал ей больно? — но она обхватила руками его спину. И что-то случилось в груди и животе у Хлодвига: будто все его внутренности были ледяными глыбами, а теперь вмиг растаяли, расплескались по телу, захлестнули голову, — и он горячо, сбивчиво зашептал: — Я так боялся. Даже у Эвендима так не боялся, как вчера. Ты… ты жива, моя милая, дорогая моя, хорошая… Волки… придут сегодня, но их я больше не боюсь. Я буду защищать тебя вместе со всеми, ты только… не пугай меня так больше. Выговорившись, Хлодвиг попытался разомкнуть объятия, но Эмеральда чуть напрягла слабые руки, не отпуская его. Так они и застыли: она — полусидя, он — согнувшись над её постелью. Ноги и спина начинали затекать. — Теперь я рада волкам, — сказала вдруг Эмеральда. — Без них мы бы снова не… — Что ты такое говоришь? — возмутился Хлодвиг. — И зачем вообще пошла в ополчение? Хотя… ширриф и Понто очень тебе благодарны: у тебя дар меткости. — Какой там дар! Помнишь наши «тренировки» в Смиалах? Так вот, поселившись в Приречье, я их не бросила. Раздобыла лук и пару стрел, ночами выбиралась из трактира, выбирала мишень вроде крупного яблока в каком-нибудь саду или ещё чего такое и стреляла до тех пор, пока не попадала. Постепенно получалось лучше и лучше, да не как в наших играх, а взаправду… Ну, а потом мистер Диггерс нашёл у меня лук, отобрал и отругал. Но какой-никакой навык успел выработаться. Хлодвиг восхитился её упорству и смелости. Думал, что, боясь осуждения добропорядочных хоббитов, Эмеральда давно отринула детские забавы, а она обратила их в настоящие упражнения. Признавалась, что в отличие от матери страшится сражений, а сама отважилась выступить против волков. — Я люблю тебя, — вырвалось у Хлодвига. — Я хотел стать героем, которого ты заслуживаешь, но не сумел… Прости. На этот раз он заставил себя вырваться из объятий Эмеральды и сел на табурет, отведя взгляд и ожидая её приговора. — Не знаю, какого там заслуженного мною героя ты себе напридумывал, — тихо сказала Эмеральда, — но не будь им. Будь тем, который мне нужен — самим собой… Ведь я тоже люблю тебя, Хлодвиг Андерхилл. Давно и крепко, ещё со Смиалов. Хлодвиг поднял на неё глаза. Она нагнулась к нему, протянула руку, чтобы погладить по щеке — и лицо её исказилось от боли. Может атэлас и изничтожил злобный яд, рана и без него была тяжёлой, и требовалось время, чтобы она зажила. Хлодвиг взбил Эмеральде подушку и, поддерживая ей спину, помог снова улечься. Подоткнул одеяло, но Эмеральда тут же выпростала руку и крепко схватила его ладонь. — Отдыхай, — мягко сказал Хлодвиг. — Мне надо помочь остальным с укреплениями. — Мы только нашли общий язык, а ты снова меня оставляешь, — вздохнула Эмеральда. — Если… когда всё наладится… — Хлодвиг запнулся: несмотря ни на что, сказать это вслух было трудно: — Эмеральда Эпплвуд, ты выйдешь за меня? — Да. Эмеральда медленно опустила веки и, казалось, затаила дыхание. Хлодвиг посмотрел на её белое истончавшее лицо, на бледные чуть приоткрытые губы. Быстро поцеловал её в лоб и немедленно вышел. «Всё-таки сейчас неподходящее время для любви, — сказал он себе. — Сейчас время отваги». И побежал помогать ополченцам. Хоббиты расчистили трактирную площадь и возвели вокруг неё укреплённые мебелью снежные стены. Несколько ополченцев отошли на юго-восток, к берёзовой рощице неподалёку — той, где Хлодвиг повстречал эльфа и следопыта, — и засели там, чтобы подать сигнал при приближении волков. Тем временем Хлодвиг и ещё несколько хоббитов рылись в снегу в поисках камней для пращей и метания голыми руками: глазомер у маленького народа хороший, но обращаться с луком умели не все. Время близилось к полудню, и ополченцы стали задаваться вопросом: когда же обед? Даже после того, как Диггерсы поскребли по сусекам, в «Зелёном драконе» не нашлось достаточно еды, чтобы накормить всех гостей — дело небывалое, но объяснимое: когда хоббиты условились поделиться пищей, трактирщики и своих запасов не пожалели и почитай, что месяц кормили всё Приречье. Ширриф Эджбридж, ковыляя с костылём, вышел на середину зала и предложил отправить пару-тройку ополченцев проверить брошенные норы: вдруг что-нибудь съестное найдётся? — Это что ж, в чужие дома вламываться и воровать? — вскинулся Фалько. — Нет, не по мне такое, мне чужого не надо. — Во-первых, я как представитель власти разрешаю и даже настоятельно приказываю, — сказал ширриф. — Во-вторых, я сказал: «в брошенные». Может, кто из сбежавших на запад забыл чего в суматохе сборов. Оставленная здесь снедь им там уже не пригодится. Хлодвиг первым вызвался добровольцем: пора было завязывать с нерешительностью. С ним пошли Фалько и Понто, а Гримберт остался помогать ширрифу руководить устройством обороны. При дневном свете, просеянном тучами, Приречье являло собой ещё более удручающее зрелище, чем ночью. Голые деревья на снегу казались совсем чёрными — будто обугленные кости в пепле. Да и вид пустынных нор и домиков навевал тоску. Уходя из посёлка, жители прихватили с собой почти всю еду, так что Хлодвиг с друзьями нашли очень мало: банку солёных огурцов, замёрзший кусок масла, мешок картошки, пару мешочков сушёных грибов — и дурное настроение. Но с учётом припасов, которые остались в трактире, на один не самый сытный обед для пяти десятков хоббитов хватит, а потом им, может, и вообще еда не понадобится. Диггерсы наготовили несколько кастрюль варёной, щедро сдобренной маслом картошки с грибами, и к кухне выстроилась очередь: столов и стульев в «Зелёном драконе» не осталось, поэтому трактирщики выдавали тарелки гостям прямо в руки, и те ели, усевшись на пол. — Гримберт как-то попробовал волчатину сготовить, — заметил Понто за обедом, и примостившегося рядом Хлодвига едва не вытошнило. — Гадость та ещё… Да ведь и волки эти вроде как вражеское войско, а жрать убитых врагов разве что оркам пристало. Хлодвиг согласно покивал и снова пошёл на кухню, чтобы взять порцию для Эмеральды и отнести ей, но миссис Диггерс сказала, что больная спит, и она позже сама её покормит. «Мне бы только ещё раз увидеть её, это придаст мне сил», — подумал Хлодвиг. Ему вспомнились слова Быкобора: «Готов ли ты быть смелым ради малознакомых Громадин, и нужна ли им твоя смелость?» «Оказалось, не готов, — понял Хлодвиг. — Но Эмеральда — другое дело. Ради неё, ради Шира и нашего будущего я обязан быть отважным… Только бы не дрогнуть!» После он всё-таки прокрался к комнате Эмеральды и осторожно, чтобы не скрипнула, приоткрыв дверь, заглянул внутрь. Эмеральда мирно спала. Грудь её медленно поднималась и опускалась под одеялом, маленькие ноздри едва заметно расширялись при вдохе и сужались при выдохе. На лежащую поверх одеяла руку падала линия серого света из щели меж занавесками. — Теперь я готов, — беззвучно сказал ей Хлодвиг и решительно направился на улицу. Уже смеркалось. Из не пригодившейся для баррикад мебели хоббиты сложили большой костёр посреди трактирной площади, огонь пока не разводили. Наломали веток с окрестных деревьев, чтобы, когда нападут волки, поджигать их от костра и отгонять приблизившихся тварей. Кое-кто делал из промасленных тряпок факелы. Пронизывающий до костей ветер стих, а с неба густо посыпались застилающие взор крупные белые хлопья. Хлодвиг, Понто и Гримберт вместе с другими ополченцами сидели за слепленной днём снежной стеной и делились боевым опытом. В основном, подбадривали Хлодвига, уверяя, что волки страшны только числом и своим чудовищным предводителем, а так-то убить одного из них проще простого, если не столбенеть от страха. Когда совсем стемнело, ополченцы зажгли костёр, и по снегу заплясали рыжие блики. А вскоре из рощи прибежали дозорные с криками: — Идут! Идут! Диггерсы и ещё несколько не годных для боя хоббитов укрылись в трактире, заперли двери и ставни, а остальные заняли боевые посты и приготовились к обороне. За снежной завесой зверей было не различить — из-за стены Хлодвиг видел лишь, как к ним движется огромная серая волна, будто Море. Над головой у него просвистела туча стрел, и волна отозвалась визгом, скулением и злобным рыком. Когда волки ещё приблизились, он и Понто принялись швырять в них камни из заготовленной горки. Твари оказались мельче, чем воображалось Хлодвигу: у страха-то глаза велики, — но всё же крупнее, чем хотелось бы. Горка камней быстро уменьшалась, а число врагов — нет. Может, хоббиты и сразили кого, но живые волки, рвясь вперёд, втаптывали в снег мёртвых сородичей, поэтому оценить вражеские потери было невозможно. Особо ретивые хищники уже бросались на стену, пытаясь её перепрыгнуть, но ополченцы разили их копьями. Гримберт стоял на стене во весь рост, отбиваясь топором на длинной рукояти. Вдруг он закричал: — Вижу вожака! Вожак бежит! К огню скорее! Спрыгнул и побежал к середине площади, взмахами рук призывая остальных следовать за собой. Хлодвиг не понял, зачем покидать укрепление: вроде они пока держатся, — но через несколько мгновений всё стало ясно. Снежная стена слева от того места, где он стоял, будто взорвалась: её с разбегу пробил огромный чёрный зверь. Был он, как и рассказывал ширриф Эджбридж, втрое больше сородичей. Из лысого горба торчали клоки густой чёрной шерсти, длинный хвост резко взметал снег, из клыкастой пасти сочилась исходящая паром слюна, а глаза горели, как угли. На миг все хоббиты застыли от ужаса. В проделанную вожаком дыру хлынули волки, и прямо на глазах у Хлодвига один зверь сшиб с ног ополченца и вцепился ему в горло. Тот и пикнуть не успел, а уже лежал бездыханный, под ним растекалась тёмно-красная лужа. Это вывело хоббитов из оцепенения, они ринулись к костру и принялись поджигать ветки и тыкать ими в наступающих волков. Твари испугались огня и умерили пыл. Только Хлодвиг так и стоял над трупом сородича, чьего имени даже не знал. У него задрожали колени, из руки выпал камень. Слева, очень-очень близко, послышался рык. Хлодвиг медленно повернулся и увидел скалящегося волка с окровавленной пастью. «Ну и глупец я, — пронеслось в голове. — Зарёкся ведь снова в драку лезть — и на тебе: даже пошевелиться не могу». Зверь прыгнул на Хлодвига, но не долетел — упал ему под ноги, сражённый стрелой. Хлодвиг поднял глаза и увидел в распахнутом окне трактира Эмеральду с луком в руке. Она была в ночной рубашке — видно, выскочила из постели. Рядом стоял Фалько, отгонял копьём намерившихся влезть в окно волков и ругмя ругал Эмеральду, призывая вернуться в комнату. «Она спасла меня! И даже Фалько сражается!» Самообладание вернулось к Хлодвигу. Он поднял уроненный камень и метнул его в одного из зверей под окном. Тот повалился с пробитым черепом. Хлодвиг подбежал к остальным, вставшим вокруг костра, и тоже вооружился веткой. Вожак волков теперь держался поодаль, бродя вправо-влево по площади, а его подчинённые напирали на ополченцев. Хоббиты тыкали горящими ветками им в морды, ослепляя, обжигая носы и подпаливая шерсть. Получив отпор, некоторые волки поджимали хвосты и пытались убежать, но таких вожак разрывал сам. Тогда остальные наседали на ополченцев с новой силой. Особо отчаянные прыгали на хоббитов, толкая их в костёр. У Хлодвига в ушах завязли вопли сгорающих заживо товарищей. Видя положение дел, Эмеральда и Фалько, тоже взявший лук, принялись стрелять из окна в вожака волков. Но выстрел, спасший Хлодвига, был лишь удачей: толком не зажившее плечо мешало Эмеральде, она морщилась, кое-как, пытаясь пересилить боль, натягивала тетиву, и редкие выпущенные ей стрелы летели мимо, а некоторые так и вовсе валились в снег под окном. Фалько быстро высовывался по пояс, подбирал их и стрелял сам. Стрелы отскакивали от толстой шкуры вожака, не причиняя вреда, а лишь раззадоривая; обозлённый, он бросился к трактиру. «От него не отобьются!» — испугался Хлодвиг. В который раз за сегодняшний день собрав волю в кулак, он устремился к друзьям. И таким яростным и громким был его клич, так неистово размахивал он горящей веткой, что волки отпрянули, разорвав кольцо, и Хлодвигу удалось прорваться. Он подбежал к вожаку и ткнул веткой ему в зад. Тот обернулся и, злобно рыча, двинулся на Хлодвига. Хлодвиг стал пятиться, поводя перед собой уже догорающей веткой. «Хорошо хоть отвлёк это чудовище от Эмеральды», — утешал он себя. — Хлодвиг! — раздался из окна её голос. — Берегись!.. А ну иди сюда, тварюга!.. Эмеральда вскрикнула от боли, и лук и стрела выпали из её рук. Фалько потащил её в глубь трактира, а горбатый волк примеривался запрыгнуть к ним окно. Ветка в руках Хлодвига потухла. Он отбросил её и огляделся в поисках оружия: ничего подходящего не было. Беспомощно он взирал, как к его возлюбленной — и новому другу Фалько — движется смерть. Вдруг что-то стукнулось о его ляжку. Хлодвиг опустил глаза и увидел ножны с арнорским кинжалом. Он не любил это оружие, потому ему и в голову не приходило пускать его в ход — до того, что совсем позабыл о нём. «Точно! — спохватился теперь Хлодвиг. — Тем более, Ранион говорил, что такой клинок хорош против колдовских тварей». Обнажил кинжал и с разбегу запрыгнул на спину волка. Тот заметался, пытаясь скинуть хоббита с горба, но Хлодвиг крепко сжал его бока ногами, а левой рукой вцепился в шерсть. Приноровившись держаться таким образом, занёс кинжал и со всей силы ударил им чудовищу в основание шеи. Хлодвиг был готов к тому, что лезвие соскользнёт — либо оттого, что силы его невелики, либо оттого, что зверь зачарован, — но клинок вонзился в волчью плоть по самую рукоять, будто сам рвался проткнуть врага. Тварь испустила короткий вой, взбрыкнула в последний раз и упала, придавив Хлодвига. Тот попытался выбраться, но туша была слишком тяжела. Задыхаясь от вони волчьей шерсти, Хлодвиг слышал топот сородичей, звериное скуление и испуганный крик Эмеральды. Затем он лишился чувств.***
Без вожака волки дали волю страху перед огнём и вскоре убежали в ночь — это рассказал Понто Хлодвигу, когда тот очнулся на застеленном матрасами и простынями полу трактирного зала среди прочих раненых. В зал выбежала Эмеральда с целым ворохом бинтов и тряпиц в руках. — Кому ещё перевязку… — начала она, и тут её взгляд остановился на Хлодвиге. Она подскочила к нему и села на корточки, положив груду тряпья себе на колени. — Мне, значит, велишь, чтоб я тебя не пугала, а сам-то! Знаешь, какого я страху натерпелась, когда ты упал? — А сама-то! — возмутился Хлодвиг. — Куда стрелять полезла? Атэлас атэласом, а такая рана быстро не заживёт. Чудо, что последствий никаких нет… Ведь нет же? Ты как себя чувствуешь? — Плечо побаливает, но терпимо. За лук я теперь, пожалуй, погожу браться… — тут в изумрудных глазах зажёгся озорной огонёк, и она призналась: — Очень уж мне хотелось, чтоб ты не только с чужих слов узнал, а и сам увидел, как я стрелять научилась… — огонёк потух, Эмеральда вздохнула: — Жаль, сплоховала я. — Вовсе нет! — горячо заверил Хлодвиг. — Твой первый выстрел спас мне жизнь! Глаза Эмеральды влажно заблестели. Она начала клониться к Хлодвигу, но тут с другого конца зала раздался болезненный стон. — Ой, я должна ухаживать за ранеными, — сказала она и убежала. — Не носилась бы ты так, — пробормотал ей вслед Хлодвиг. — Слаба ведь ещё. — Ты, конечно, вчера дал, — усмехнулся Понто. — Думал, ты не выдержал и кинулся наутёк… да и сам хотел за тобой кинуться… А ты на ихнего вожака попёр! Молодец, если бы не ты, не отогнали б волков… Тут он помрачнел и проговорил, глядя в пол: — Только радоваться нечему. Так каждый раз было с тех пор, как началось: они нападают, потом убегают, а потом возвращаются. И каждый раз их всё больше, а нас всё меньше. Поначалу-то полторы сотни было, а после вчерашнего едва ли три дюжины осталось. Первым делом ополченцы заново возвели разрушенную стену, а остаток утра хоронили павших. Хотели вырыть общую могилу, но промёрзшая земля не поддавалась лопатам, поэтому решили сложить тела и засыпать снегом. Мороз должен был сохранить их, а уж в оттепель можно было устроить им погребение, как полагается. Волчьи трупы перетаскали с площади в кучу за стеной и подожгли, надеясь, что запах горящих сородичей отпугнёт новых хищников. Воздух наполнился чёрным дымом и тошнотворным запахом. Хоббитов мутило, но, по счастью, их животы были пусты. Днём ширриф Эджбридж и Гримберт пошли по Приречью — выискивать боязливых хоббитов, укрывшихся в заваленных снегом норах, и предупреждать, что нужно скорее уходить на запад, к Большому Дэлвингу, где уже собрались старики, женщины и дети со всего Шира. — Собирайтесь и идите сейчас же, — говорили они. — Не надейтесь отсидеться: когда не останется никого, кто сможет им помешать, волки легко разобьют окна и залезут к вам в норы. Уходите же! Лучше уж заснуть беспробудным сном под снегом, чем попасться этим тварям. Мы постараемся не пустить зверей вслед за вами, но долго не продержимся, поэтому не мешкайте. Оставшиеся в «Зелёном драконе» хоббиты доели запасы картошки. Несмотря на то, что число защитников уменьшилось (а иным выжившим кусок в горло не лез от горя о погибших друзьях и страха), на каждого пришлось ещё меньше еды, чем вчера, но хоть ненадолго урчащие животы замолчали. Мебели для нового костра не осталось, и ополченцам, скрепя сердце, пришлось рубить деревья в замёрзших садах. К темноте хоббиты приготовились к новой обороне и замерли в напряжённом ожидании. Эмеральда больше не рвалась на поле боя, но впала в уныние от того, что неспособна сражаться плечом к плечу с друзьями. Что ж, она хотя бы могла ухаживать за тяжелоранеными вместе с Диггерсами — и то вклад. Как и вчера, Хлодвиг стоял у стены рядом с Понто. Сжимал левой рукой рукоять кинжала в ножнах и мысленно твердил: «Только бы Эмеральда выжила. Только бы Понто выжил. Только бы Гримберт выжил… Нет, подло так думать, печься лишь о друзьях… Только бы все мы выжили». Между тем время близилось к полуночи, а волки всё не объявлялись. Измотанные ожиданием хоббиты начали клевать носом, а иные, наоборот, оживились и с надеждой заговорили о том, что после поражения вожака хищники не отважатся вернуться. С восторгом передавалось из уст в уста имя Хлодвига — Оседлавшего Волка. Понто ткнул приятеля в бок и ехидно заметил: — Всё, теперь от героизма не отвертишься. В половину второго пополуночи окрестность огласил протяжный вой. Расслабившиеся было хоббиты всполошились и стиснули луки и камни, копья и топоры. Хлодвиг обнажил арнорский клинок — теперь он уповал на древнее людское оружие. От рукояти вверх по руке и к сердцу растекалось успокаивающее тепло, и он был уверен, что теперь страх его не одолеет. Но вполне могли одолеть волки. К Приречью их сбежалось больше прежнего, и среди них было множество горбатых тварей. Стоя на стене, Хлодвиг насчитал с десяток огромных чёрных шкур, и это только те, которых он заметил. На этот раз предводители волков сразу бросились ломать стену, и хоббитам быстро пришлось отступать к огню посреди площади. Хлодвиг бился в первых рядах: оказалось, что колдовские твари боятся красного клинка, а простые серые волки прыгали на хоббита, и ему оставалось лишь выставить кинжал перед собой — и хищники, можно сказать, сами насаживались на лезвие. «И впрямь ничего сложного, как и говорил Понто, — подумал Хлодвиг. — Главное не дрогнуть и не замешкаться». Увы, Понто оказался прав и в том, что волки страшны числом. Они давно сровняли снежно-мебельную стену с землей и окружили вставших спиной к костру хоббитов, походя на серое море, лижущее жадными волнами крохотный остров. Хлодвиг сразил пять горбатых чудовищ, а Понто и Гримберт перебили без счёта меньших тварей, но волки всё прибывали. Пока Грибмерт бился с одним хищником, со спины на него напал другой. Ширриф Эджбридж сильно хромал, но подоспел на помощь: волк налетел на него и напоролся на его короткий меч, да перед смертью успел разорвать храброму ширрифу горло. Один хоббит отступил слишком близко к костру, и у него загорелся плащ. Он сумел скинуть его и набросить на головы сразу троим наступающим бок о бок волкам. — Без толку, — шумно выдохнул Понто, вытаскивая пику из очередного зверя. — И не убежать уже — окружили, гады… Эх, как обидно помирать на пустой желудок! Вдруг на вершине заснеженного холма справа показалась высокая фигура. «Это что, Громадина?» Хлодвиг прищурился и разглядел в темени остроконечную шляпу, серый плащ и посох. Над площадью прокатился громовой голос: — Naur an edriath ammen! Громадина ударил посохом, и пламя костра за спинами хоббитов с гулом и треском взвилось до небес. Казалось, огненный поток пронзил тучи. Хмарь над полем боя расступилась, и сверху пролился ярко-синий звёздный свет. Ни с того ни с сего перед мысленным взором Хлодвига предстал Курундил, в голове зазвучала его песня о дарующей надежду Возжигательнице Звёзд. «Быть может, она подсобляет не только эльфам, но и нам, смертным», — подумал он и воскликнул: — Ai, Varda Elentintala! Elentári! Удивительно, что сумел припомнить эльфийское имя. А вдруг ошибся в произношении, перепутал слоги и тем оскорбил её? Но чудовищные волчьи вожаки поджали хвосты, испуганно взвыли и отбежали в задние ряды. И Хлодвиг понял, что сделал всё правильно. Однако обычные, не заколдованные волки эльфийских имён не боялись и, подстёгиваемые сзади вожаками, усилили натиск. Громадина, воздев посох, побежал с холма к полю битвы. А за ним из ночной темноты слитным шагом выступили отряды хоббитов с топорами и палицами. Они носили кожаные нагрудники и шлемы, а кое-где в их строе сверкали в звёздном свете кольчуги. — Это тан Изумбрас! — раздался радостный крик Гримберта. — И стражи Дэлвинга! — подхватил кто-то. — Туки и Дэлвинг с нами! — заголосили ополченцы, ободряя друг друга. — Это же Гэндальф! — воскликнул стоящий подле Хлодвига пожилой хоббит. — Я бился с орками на Зелёных Полях, и тогда он тоже пришёл нам на помощь. Гэндальф спасёт нас!
