Осколки

Slipknot — Snuff

— Ты убивал, — бросает мне вслед старая гадалка. — И ещё убьёшь. Но ведь это не важно, когда убит сам. Оборачиваюсь на непрошеное пророчество или привычную реальность — смотря как посмотреть — и усмехаюсь в ответ. Старая дура знает своё дело. — И когда меня убили? Старуха хрипло смеётся и протягивает сухую ладонь — в этом мире ничего не бывает бесплатно. Вздыхаю, но купюры протягиваю — почему бы, блять, не погадать? Полковник Моран бывал и не на таком дне, плевать. — Раз — на войне в песках, второй — пулей в чужую голову, третий… — зелёный левый глаз пристально выкручивает мне внутренности и тешится учинённым разбоем. Прощаю её — единожды, и жду вердикта, который висит на волоске, но не даётся в руки. — Ну? — Третий — ты выберешь сам, — старуха сжимает мои пальцы, и холод пронзает меня до костей. — Или выбрал уже? Затягиваюсь во все лёгкие и выпускаю дым в небо. Ёбаный ад. — Передай Джиму, чтобы шёл нахуй, — выпаливаю наугад от злости на столь поразительные вещи, но старуха понимающе хмыкает. — Ты уверен? — уточняет она елейно и распахивает глаз так широко, что я отшатываюсь. Можно шутить и дальше, но мне уже не смешно. — Да, — отвечаю твёрдо, а уверенности — ни на грамм. — Выбор сделан, полковник. И старуха исчезает, будто и не бывало. Мне же остаётся тошнотворный сигаретный дым и ощущение, что лечебница для душевнобольных не такой уж дерьмовый вариант при сложившихся обстоятельствах. Ноги же несут прямиком в бар. * Старушечьи байки ещё какое-то время держатся в черепной коробке, но забываются за пылью времени и дел. Возможно, мне просто привиделось — накануне были молли и кокаин, а с ними никогда нельзя знать наверняка, в какую сторону отъедет крыша. Эйфории не случилось, ну и хер с ней, хватает и того, что желание жрать таблетки отбивает на несколько месяцев, а от порошка же и вовсе отворачивает на ближайшее столетие. Да, кто бы знал, тот бы оценил чёрный юмор, но о своих видениях я предпочитаю помалкивать. Джим был бы в восторге, но его нет, а значит эта хуйня умрёт вместе со мной. Аминь. Всё так, только однажды мир летит к чёртовой матери, и пророчество старой перечницы пулей прошивает мне живот. * Шок. В шоке нет боли и нет понимания, что ещё совсем чуть-чуть, и ты труп. Перед глазами мельтешат красные мухи, сознание уползает и начинает не по-детски трясти в ознобе. Я видел, как умирают люди, и знаю, что умираю сам. Пиздец как бездарно, Моран. О, нашёл о чём, блять, размышлять на пороге смерти. Рычу от злости, пальцы в липкой крови, и каждое движение расщепляет меня на атомы, но сдаваться не собираюсь — проползти до тачки и доехать до больницы как-нибудь да смогу. Возможно, я переоцениваю себя, но жить хочется до одурения, до зубного скрежета. — Выбирай, — вздрагиваю, будто по ране безжалостно влупили с размаху ногой, и поднимаю голову вверх. Пока тоннеля нет, чему я несказанно рад, но легче не становится. Джим, нависший надо мной, признак весьма опасный. Не веря своим глазам, я протягиваю трясущуюся руку и касаюсь его ботинка. — Ты… здесь, — выпадает из меня со струйкой крови, но это ничего — я действительно, непоколебимо счастлив, и счастье это лезет из меня со слезами, слюной и кровью. — Как видишь, — Джим опускается на корточки и поджимает бледные губы. Мне хочется орать, а выходят всхлипы, и самого себя становится ужасно жаль. Побитая собака и её мёртвый хозяин — кричи не кричи, но эта сказка уже дерьмовее некуда. Чёрные блюдца смотрят на меня с треснутой болью, и дыхание начинает подводить. — Выбирай, пока не поздно. — К тебе, — слетает тут же, но он крутит головой из стороны в сторону, как заведённый, и улыбается слишком широко для того, кто лежит в могиле уже добрые пару лет. — Ты послал меня нахуй, помнишь? — Старая ведьма, — шиплю от боли, припоминая и пророчество, и её ёбаный зелёный глаз. Отчаяние заполняет до краев, и я проформы ради уточняю: — И что мне делать, твою мать? — Выбери жизнь, — он касается меня ладонью, стирая слёзы, и на момент становится непоправимо страшно. Я читаю страх в его бездонных глазах и, вопреки пульсирующему в агонии сознанию, стараюсь внимать каждому слову. — Умрёшь сейчас — не увидимся никогда. Смерть запомнила всё, что ты сказал. Выбирай сейчас. Он целует меня, и я вижу гибель на изнанке его сознания. Последнюю секунду, тот самый миг, когда он ушёл, и катарсис его боли даёт мне силы встать. — Не оборачивайся. Иди, — его голос во мне гремит, я падаю, ползу, но делаю так, как он велит — обернусь, и всё кончится. Больше никогда, никогда… Этому не бывать, и пусть старая ведьма сгорит в аду, но я не сдамся. Я не потеряю его снова. — Выживу, Джим… — хриплю, стискивая рану со всей силы, что ещё во мне осталась, и каким-то грёбаным чудом заваливаюсь в машину. Больница в полутора кварталах отсюда, а моя жизнь — в нескольких ускользающих минутах. Надо выбирать прямо сейчас. — Дави на ёбаный газ, Моран! — кричит он, и я, сцепив зубы, подчиняюсь. Светофоры мерцают перед глазами, кровь заливает салон, я кое-как функционирую, но образ старухи так близко, что приходится завыть в голос — пусть подавится моей болью, моим сердцем, моей душой, но Джима я не отдам. Больше нет. — Живи! — бьётся во мне, бушует, вырывает из лап смерти, и я вываливаюсь перед больницей, разбивая руки в кровь, но уже не чувствуя ни черта… Темнота обволакивает, и его голос во мне умирает. * Что-то противно пищит. Пытаюсь открыть глаза, и тут же посылаю эту идею нахуй — свет ошпаривает зрачки, и забыться вечным сном кажется здравой мыслью, но едва ли воплотимой в жизнь — свою возможность, кажется, я упустил. В животе горит и ноет, я пытаюсь сдвинуться с места хотя бы на миллиметр, но выходит паршиво, зато бок начинает болеть чёрт пойми с чего. Ну, здравствуй, грёбаная жизнь. — Джим многое отдал, чтобы я пришла к тебе, — голос старухи я не спутаю ни с кем. Глаза приходится открыть — эту сволочь я хочу видеть воочию. — Я многое отдал, чтобы к тебе не приходить, — во рту сухо, как в пустыне, но я пытаюсь отвечать. Пытаюсь не бояться её — уж кто-кто, но мы с ней старые знакомые, а значит будем отныне говорить на равных. — Ну, это тоже, по большей части, его заслуга, — единственный глаз сверкает, и где-то там, в его глубине, я вижу тень Джима. Повышение пульса в аппарате начинает пищать всё громче. Врачи скоро притащатся меня проверить, и нужно успеть схватиться за правду, не дать ей уйти без ответа. Я должен знать. Должен. — Там… мы встретимся? Усмешка смерти — яд, и он скользит по моим венам, пока она тянет время за бесконечный шлейф и ждёт, когда я прекращу её ненавидеть за то, что забрала у меня Джима так рано. Этому не бывать, уж прости. — Таков уговор, Себастьян, — и ледяная рука касается моей раны. Я снова умираю, но, в то же время, начинаю жить заново. — Постарайся его не нарушать. — Ага, — киваю я, и с легкостью отключаюсь от реальности, слыша голоса каких-то людей вокруг. Они суетятся, двигаются, ставят меня на ноги, а я проваливаюсь и проваливаюсь в сон, где Джим улыбается и одними губами шепчет: — До встречи, мой тигр. — Однажды, — вторю ему следом, открываю глаза и выбираю жить.