Начнем все с начала

На дворе стояла жара. Начало мая, десятое число, и, кажется, весь мир переходил в режим «я люблю всё на свете и готов к лету». Всё было бы прекрасно, если бы не Старк, попавший в «карантин» вместе с Роджерсом. Три дня пролетели почти незаметно, но заедать свою тоску и безделье шоколадом, фастфудом и готовыми обедами, развалившись на диване перед телевизором, и не вылезать из дома дальше, чем до магазина, его заколебало. Бросив последний фантик, он поднялся с дивана и, вытерев губы тыльной стороной ладони, поправил на себе водолазку и спортивные штаны и поплёлся на задний двор, мешать Стиву читать книгу. — Капитан-эскимо! Где ты? — крикнул Тони, выползая на свет божий и морщась от лучей солнца, осветивших нежную кожу лица. — М? — откликнулся Роджерс, которого вполне устраивала такая жизнь. В силу обстоятельств, в которых он оказался, ему хотелось несколько дней побыть одному, в тишине, чтобы его никто не дёргал. Получалось не очень, потому как Тони, которому было нечем заняться, вечно мелькал перед глазами, не давая Стиву даже времени добраться до папки с архивными документами. Сейчас он уловил часок спокойствия, греясь в лучах весеннего солнца, читая… обычный учебник истории. Он многое пропустил, и выглядеть идиотом ему совсем не хотелось. Найдя взглядом искомое, Тони соскочил со ступенек и, подобравшись ближе к Роджерсу, сложил ладонь лодочкой у лба, вглядываясь в расслабленное выражение лица капитана. Он хотел предложить кое-что, но не знал, как это сделать. Одному идти нельзя, а если идти вдвоём, можно нарваться на скандал. Но, если быть честным с самим собой, он хотел растормошить Стива, и ему было плевать, что тот будет недоволен. — Стив, пойдём в лес, к озеру? Я нашёл у Ника в кладовке спиннинг и насобирал червей, даже хлеб накрутил на наживку. Может быть, позагораем немного, да и вообще… Чего тут сидеть, в этой глуши, и протирать попки? Не дело это, надо хоть чем-то заняться, понимаешь? Я уже не могу жрать шоколад, — он возвёл очи горе и снова посмотрел на Стива. — А от вынужденного безделья я ем. Тут нет моей мастерской, а всё, что я притащил с собой, уже наскучило мне. Пойдём? Ну, давай, поднимайся, — он протянул Стиву ладонь и нетерпеливо подёргал ступнёй. Неожиданно для себя капитан поднял руку и обхватил ладонь Старка своей, поднимаясь с шезлонга. И непроизвольно замер, ощущая покалывание в пальцах. Снова, опять это ощущение. Будто он дотронулся до жидкого огня. Это смущало, волновало и беспокоило, но Роджерс пытался списать это всё на необходимый каждому человеку тактильный контакт. Он обычный человек, которому нужно чувствовать тепло и касания других людей. — Я не против, Тони, — улыбнулся Стивен, с сожалением разрывая приятный контакт. Снова встряв на половине пути, Тони с грустью посмотрел на ладонь, только что крепко сжимавшую чужую, и прищурился. Это не статика. Это что-то более объёмное. Стив не может вызывать ничего, кроме ненависти. Но эти прикосновения становятся чем-то пугающим. Надо перестать. — Отлично, — буркнул он и дёрнул краем губ. — Тогда надень хоть шорты, и пойдём, — посмотрел на Стива и зашёл в дом, взлетая по ступенькам в свою спальню, не желая слушать нытьё про мусор, оставленный на диване. Немного растерянный Стивен направился в спальню. Закрыв дверь, он остановился и посмотрел на свою руку, которая минуту назад сжимала ладонь Тони. — Что со мной? — едва слышно прошептал он, качая головой. Надев лёгкие трикотажные брюки, белую майку и клетчатую рубашку, капитан вышел в гостиную и присел на край дивана, дожидаясь Старка. Спустившись вниз по лестнице, Тони хмыкнул. Кэп, такой неприкаянный и одетый вовсе не в шорты, сидел на диване с потерянным выражением лица. Потерянный-то, конечно, потерянный. Но видеть эту постную мину, страдать от кошмаров и видений нападавшего на него мужчины Тони уже не мог. Увидев растерянный взгляд, он пожал плечами. Ну что за несносное создание? С ним вот по-человечески никак нельзя. Ох, там же ещё и мусор, обложивший диван со всех сторон. Он почесал макушку, застегнул пуговку рубашки в гавайской расцветке, расстегнувшуюся на животе, достал из кладовки два спиннинга и, сходя к холодильнику (слава богу, не ледник), достал ещё и пару банок с наживкой. Положив в рюкзак спички, две бутылки с водой и несколько бургеров, он бросил туда же фонарик, свой телефон и солнцезащитные очки и, нацепив рюкзак на плечо, позвал Стива за собой. Выйдя из дома, Старк закрыл дверь на ключ, подёргал ручку и, вдохнув полной грудью, отправился навстречу приключениям, оставляя всё плохое позади себя. Сгенерировать нервное напряжение он ещё успеет, а пока — отдых и заслуженный отпуск. — Стив, ты когда-нибудь был на море? — спросил Тони, стараясь поддержать беседу, которая никак у них не клеилась, вглядываясь вдаль, видя ровные стволы и зелёные кроны деревьев. Море… «…А когда война кончится, мы поедем куда-нибудь… К морю, точно. Ты будешь лежать на песке, а я нарисую тебя…» — Нет, я не был на море, — Роджерс прокусил губу. — А ты? Тони пожал плечами. Он был везде. В любом уголке планеты. Но море было чем-то особенным. Впервые он там побывал, когда был совсем маленьким. Года в четыре. Тогда он плохо выговаривал букву «р», и отец всегда ругал его за это. Он хотел, чтобы мальчик рос уникальным, а сам не вкладывал в него душу, заставляя учиться через силу и стирать пальцы в кровь о разнообразные детали. Когда он впервые увидел морские волны, несмотря на то, что жил у океана, понял: в море есть то, чего нет нигде. Там совершенно другой запах и совершенно другой цвет воды. На пляже высились столбы, их было три или четыре штуки, и каждый день Тони сидел на веранде дома, свесив ноги, закапывая их в песок, и смотрел за тем, как столбы прячутся под водой. Почерневшие, подгнившие и такие… интересные. Прилив и отлив — самое удивительное, что можно увидеть, будучи на море. — Бывал. Помню, я сидел на пляже и лепил не куличи, но что-то похожее. Может, песочный замок? Мама улыбалась и делала снимки на полароид, а Говард… Он появился из ниоткуда в стельку пьяный и, подойдя к моему творению, сказал, что хуже моего замка ничего и никогда в жизни не видел. Я тогда разозлился. Разломал свой замок и… — Тони почесал макушку и вздохнул, — и огрёб такого ремня, что ещё неделю сидеть не мог. Но в тот раз был и хороший момент, когда он наступил на морского ежа и ему медики высасывали яд из пятки. Я никогда не забуду его побагровевшее от злости лицо и пьяные мутные глаза, обещающие выпороть меня за детский смех, — он усмехнулся и подтянул лямку рюкзака, прибавляя шаг. Стив побледнел, руки сжались в кулаки до белых костяшек. Он не мог это слышать. В этот момент он хотел исчезнуть обратно в ледники, потому что сердце сковала такая адская боль, как в самые первые дни пробуждения. Затуманенными глазами капитан огляделся вокруг — даже сбежать было некуда. — Он… часто… пил? — как ни старался, голос всё же выдал напряжение. — О, что ты… Он не просто пил. К концу своей жизни он едва ли различал знакомых. Он и в молодости любил прикладываться к бутылке, а как я родился, так совсем… Я только и видел его пьяного, злющего и орущего, — неожиданно для самого себя разоткровенничался Тони. Эти воспоминания отзывались фантомной болью во всех частях тела. Пощёчины, подзатыльники, встряски, редкие пинки, швыряния и битьё ремнём — это происходило так часто, что лет в пятнадцать он к этому просто привык. Ему стало всё равно, что его бьют. Только он всё уже помнил и никогда не забывал. У него был отец, но его не было с ним. Это страшно сознавать, что ты рос… рос без любви при живых родителях, без похвалы, без тёплого и искреннего взгляда, слыша только раздражённые крики и видя бокал бренди с лимоном в руках. Он мотнул головой и сглотнул тяжёлый ком, тошнота поднялась неожиданно, а руки покрылись мурашками. Не стоит думать об этом. Роджерс запнулся, чуть не свалившись в какую-то яму, но вовремя шагнул в сторону, идя дальше, невидящим взглядом смотря перед собой. Кажется, он снова был белее смерти, а сердце стучало так, что ему казалось: ещё немного, и оно выпрыгнет из груди. Этого не могло быть, Говард никогда бы… он никогда таким не был. Тёплый, мягкий и ласковый, со своими недостатками, он никогда не переступал черту. Стив больше не хотел знать, он не хотел слышать этого от Тони. Энтони. Это было слишком. Старк глянул на Стива и потёр правый глаз кулаком. Синяк почти сошёл, оставив после себя на щеке жёлтое пятно и кровавый подтёк под глазом, который чесался. Заметив выражение лица собеседника, он немного сбавил шаг, уловив что-то пугающее в своей голове, и продолжил ходьбу. Все эти заковырки в отношениях Роджерса и Старка старшего пугали его. Он не понимал, почему лезут абсолютно невозможные идеи и мысли, но он не мог откидывать то, что было очевидным, — они тесно дружили, и, кажется, Стив не ожидал услышать того, что папашка Тони, по совместительству его друг, был чудовищем. — Вот и лес, мы пришли, — буркнул Тони и, обогнав Стива, очутился в тени деревьев, охладивших пылающее от солнца лицо. — Скорее бы всё кончилось, иначе ностальгия, поганая ностальгия вгонит меня в психушку, — проворчал он, следуя по тропинке к озеру. Более-менее взяв себя в руки, капитан выдохнул и направился за ним. Нужно было отвлечься, перестать ежеминутно думать о том, кого не вернуть. Он сам угодит в психушку, если продолжит изводить себя мыслями о Говарде. Умом Стивен это понимал, но память, коварная память то и дело подбрасывала дровишки в пекло его личного ада. — Здесь хорошо, — тихо сказал Роджерс, шагая медленно и ровно, оглядываясь по сторонам. — Мне нравится природа, она… успокаивает. Пение птиц, шум воды, ветер, — он ладонью коснулся зелёной листвы на деревьях. Тони не стал говорить, что его успокаивает одиночество, свет дневных ламп и гудение электрических приборов. Так как ни одиночества, ни света дневных ламп, ни привычных приборов не было, приходилось искать альтернативные варианты. Он сомневался, что сможет хоть пятнадцать минут устоять за ловлей рыбы, но ему необходимо было попробовать. Не зря же он возился в земле и выкапывал червей, крутил хлебный мякиш и искал крючки. Как ему сказал Джарвис, рыба любит вкусную наживку, значит блесны ему не подходят. На том и сошлись. Найдя в кармане зелёных шорт жвачку, он кинул подушечку в рот и, сотрясаясь при мысли о клещах, шлёпая резиновыми сланцами по пяткам, продвигался на запах воды. Извилистая тропка тянулась вглубь и влево, шаги отдавались эхом, а дятлы, орудовавшие на стволах деревьев, стучали так громко, что у него заболела голова. Может, это не дятлы? Может, это у него в голове? Он оглянулся и, не заметив ничего подозрительно, выдохнул. Холодок пробежался между лопаток и пробрался до затылка. Он зажмурился, стараясь отогнать поспевающую за ним панику, и мысленно сосчитал до десяти, не сбавляя шага, двигаясь по наитию. В дерево он не вписался, заодно и прогнал странное чувство преследования. Старк знал, что его здесь не найдут, но всё же было не по себе, когда в твою проблему, в самое больное место тебя с самого утра тыкают носом. Так мог поступить только изверг. Разглядывая ровные стволы деревьев, редкие цветочки и оставшийся после осени перегной из сухих листьев, они добрались до песчаного пляжа одного из озёр Мичигана, и Тони вдохнул полной грудью запах воды. Прекрасное место. Лучи отражались на водной глади, бликовали солнечными зайчиками на песке, скользили под тенью деревьев, и недалеко от того места, откуда они вышли, на песке лежали парень и девушка. Блондинка и брюнет. Хм. Приметив местечко возле каменной насыпи, он стянул с плеч рюкзак и скинул шлёпанцы. Потянувшись, снял с себя рубашку и поглядел на Стива. — Ты как? — вежливо спросил Тони, склонив голову набок. — В порядке, — ответил Роджерс, методично расстёгивая рубашку, снимая её и оставаясь в обычной белой майке. — А ты? Старк вдруг осознал, что светит реактором всем на обозрение. На лице мелькнул страх от собственного несовершенства, и он потянулся было к валяющейся на песке рубашке, но передумал. Роджерс в сравнении с ним действительно был без какого-либо физического изъяна. Это вызвало в Тони стыд. Он увёл взгляд в сторону и начал рыться в рюкзаке, доставая всё необходимое. — Отлично. Давно не чувствовал себя столь… клёво? — соврал он, протянув кэпу спиннинг, взял свой и затолкал банки с наживкой по карманам шорт, разогнувшись в полный рост. Он выглядел приличное местечко на солнышке, на плоском камне и, улыбнувшись краем губ, пошёл туда. Взяв удочку, капитан направился за ним. В детстве он любил рыбалку, сбегая с Баки на одно заброшенное озеро и проводя там почти весь день. Но детство прошло, воспоминания стёрлись, хотя навык должен был остаться. — Твой… реактор, — начал Стив, немного смущённо поглядывая на Старка. — Тебе очень больно? То есть, прости, я… я не хотел лезть с расспросами, просто он выглядит… ты весь выглядишь… ну… — замялся, — это притягивает. Прости… — он смутился. Старк неосознанно потянулся к груди, стараясь скрыть это уродство. Он никогда и никому не говорил о том, как эта вещь пугает его. Как она мучает, что она вообще творит с ним. Неприятно сознавать себя не таким. Он особенный из-за своих мозгов, а не из-за того, что шрапнель тянется к сердцу, а эта деталь тела сдерживает её. Не слишком он поверил в слова Стива. «Оно» не может нравиться. Покрасневшая кожа, испещрённая выпуклыми синими венками, вызывает отвращение не только у него, но и у людей, оказывающихся с ним в постели. Все хотят его лицо, руки, но не это. Раньше он не замечал, а чем дольше ходил со светящимся кругом в центре груди, тем легче учился различать восторженные взгляды, заинтересованные и неприязненные. Тони присел на камень, достал из карманов банки и принялся цеплять червя на крючок. Весь он тут же испачкался в земле, но заинтересованность в ловле рыбы превратилась в навязчивую идею. Он раздумывал над вопросом Стива, пытаясь сформулировать мысли в нормальный ответ, пока возился. — Я чувствую фантомную боль, — тихо сказал он через неопределённый промежуток времени. — Иногда… она не даёт мне спать. У меня нет куска в теле, это словно… нет пальца или всей кисти. Знаю, это неприятное зрелище, — Старк пожал плечами и поднял взгляд на воду, касаясь грязными пальцами кожи возле дуги. — Это не так, — покачал головой Стивен, отложив в сторону удочку и шагнув к нему. — Я могу… посмотреть? — неуверенно спросил он. Старк задрал голову и посмотрел на Роджерса снизу вверх. Он боялся встать, потому что не дай бог откажут ноги от волнения, но сопротивляться просьбе… не хотелось. Сцедив вздох в кулак, он напряжённо покашлял и, поднявшись с камня, не менее неуверенно посмотрел на Стива, потом глянул на отдыхающую парочку и кивнул, стараясь дышать ровно и размеренно. Хотя «бум-бум-бум», раздающееся в ушах из-за сбившегося сердечного ритма, явно не помогало лёгким функционировать нормально. Узнать, что он не урод по какой-то из ста причин, было приятно. Он сам считал себя не вполне нормальным, но никак этого не показывал и, поняв, что другой человек не считает это изъяном так же, как и Пеппер, почувствовал непроизвольную дрожь в конечностях. Перейти самому себе дорогу и позволить любоваться этим несовершенством казалось Старку чем-то очень важным. Будто он шагнул в пропасть, давая себе разрешение на какое-то оригинальное таинство. — Смотри, — он вскинул брови и слегка выпятил грудь, заводя руки за спину и сцепляя пальцы в замок, всё это время не отрывая взгляда от голубых глаз. Стив приблизился к нему и внимательно посмотрел на реактор. Даже при солнечном свете было видно синее свечение горящего элемента, притягивающее к себе всё внимание. Это было… странно. Дыра в груди и железо. Но зрелище было таким завораживающим, таким необычным и новым, что Роджерс не удержался ─ коснулся пальцами дуги реактора очень осторожно, почти невесомо проводя ими по всей оси круга. — Это… пугающе, — немного хрипло признался он. — Но я никогда не видел ничего более завораживающего. Здесь тепло… — он потёр подушечкой указательного пальца по коже вокруг, а здесь холод, — коснулся самого центра, провёл по металлу и ещё раз коснулся кожи. Выглядел Стив при этом зачарованным и заинтересованным, быть может, впервые с момента возвращения, ощущая потребность узнавать новое. Будто приворожённый глядя за тем, как его касаются, Тони сглотнул. Ноги от ужаса всей ситуации и какого-то внутреннего волнения и давления, охватывающего его две последние недели с самого пробуждения Роджерса, превратились в желе. Он едва удержал в себе стон, чтобы не дать понять, как этот жест интимен для него, как много значит. Зрачки заполнили тёмную радужку, он бесшумно выдохнул и облизал пересохшие губы. Впервые в жизни он сталкивался с таким неподдельным интересом. — Считаешь, эта деталь… красит меня? — спросил он, немного нахмурившись, не в силах поверить в такую совершеннейшую глупость. — Точнее… не портит? Стив поднял взгляд, всё ещё пребывая в некотором оцепенении, и тихо ответил: — Мне кажется, это делает тебя… особенным. В ней нет ничего хорошего или плохого… это притягивает взгляд. Я думаю, тебе сложно с… ним. Это что-то очень личное, правда? Наверное, не хочется, чтобы смотрели как-то не так. Если бы… ну, то есть если бы вдруг я был на твоём месте, то мне бы хотелось, чтобы это видели только близкие люди. Я не знаю… — он осёкся и отвёл взгляд. — Извини, я… я несу чушь, глупости. Тони задумался и прислонил ладонь к груди, пряча светящийся круг. Он опустил голову и повторил действие. Поднял, показывая, ─ прижал, пряча. Выглядел он наверняка по-идиотски. Он пытался осмыслить сказанное ненавистным ему человеком и проникнуться. Вышло довольно легко. Будто не было ничего прежде, а эти дни, чуть больше двух недель, ─ абсолютно новая страница или часть жизни. — У тебя лицо Стив, а у меня реактор. Я думаю, ты понимаешь, о чём я говорю, — он усмехнулся и уселся на камень. — Если бы он не светился, конечно, было бы проще. Но с другой стороны, это напоминание о том, как я жил, как живу теперь и что мне есть, что терять. Я бы никогда в жизни не стал разговаривать с тобой о своём… личном, но, видимо, судьба или Боги вносят коррективы в жизнь таких букашек, как я. Только не думай, что это всё что-то значит для меня или будет значить, — пробормотал Тони, понимая, что обманывается сам и обманывает Роджерса, и, взяв удочку, закинул крючок в воду. — Ты новичок здесь, и так совпало, что мы вынуждены находиться вместе. Я предпочитаю тишине разговоры. Если это касается моего… изъяна, пусть так. За интерес никто не укусит, и я не всегда не в духе, как обо мне говорят, а говорят по большей степени плохое. — Могу я задать вопрос, Тони? — капитан решил всё же спросить. — Я… я ведь узнал о прошедших семидесяти годах из учебника истории, поэтому мне не угнаться за некоторыми мыслями людей. Возможно, я устарел, но меня напрягает, что все говорят обо мне так, будто знают меня. Но папка в архивах… Щ.И.Т.а — это не вся моя жизнь. Это сводки и данные, не имеющие отношения к чему-то личному. Так скажи… почему ты цепляешься ко мне? Почему… — замялся, — если бы я знал, что… Господи, это сложно сказать, — Стивен опустился на камень рядом и вздохнул. — На мне лежит вина. Вина и… неважно. Но ещё я чувствую, что в чём-то виноват конкретно перед тобой. Но в чём, я не знаю. Может, мне это только кажется, может, я ошибаюсь. В любом случае… Боже, что я несу? Забудь, Старк, это бред, — капитан отвернулся, стараясь не смотреть на Тони. Старк не знал, что ответить. Да, ему всегда казалось, что Говард зависел от Роджерса в каком-то плане, и потому с его гибелью изменился. Был холодным сгустком пьяного дерьма, вёл себя по-свински и не ставил сына ни во что, тем самым взращивая в ребёнке чувство ненависти к призрачному символу нации, спасшему Соединённые Штаты и всю Европу и убившемуся вместе со Шмидтом шестого мая 1945 года. Да, это правда. Он винит Роджерса в том, что его не любили. Что у него не было бейсбола с отцом, каких-то уроков; не было показательных объяснений, что трахаться в раннем возрасте надо с резинками, что пить плохо, курить тоже, что тратить деньги и радоваться тому, что на тебя обращают внимание, как оказалось, из-за денег и высокого статуса в обществе, печально. И что простые истины в семье, в любви и достатке, в духовном единении и свободе выбора. Ничего из этого у него не было, только холод и одиночество, и если бы не сглаживающая углы мама, всё кончилось бы плачевно. Куда более плачевно, чем есть теперь. — Потому что ты спас Америку, многие считают тебя знакомцем. Для людей это много значит. Весь мир и уж тем более США боготворят тебя. Музей Второй Мировой пестрит твоими снимками, сводками и всем остальным, и люди гордятся мальчиком из Бруклина, достигшим… таких высот при помощи внутренней силы, развитой благодаря сыворотке Эрскина, — пробормотал Тони, дёргая удочку левее, вглядываясь в поплавок. — Мне нечего тебе сказать, точнее, есть очень много того, что я хотел бы тебе сказать, но будет достаточно того, что Говард… Он считал меня выродком только потому, что я не похож… ни капли не похож на тебя. Возможно… это громко звучит, или ты посчитаешь это моей личной обидой, но дело… дело в простом. Он не любил меня, не любил то, что я делаю, всё своё время посвящая пропавшему без вести Роджерсу и своей работе, попутно заливаясь выпивкой, — он перевёл дыхание, чувствуя, как начинает заводиться, — Он унижал меня и бил, предпочитая моему обществу твои несчастные останки в виде фотографий и ненавистной папки с досье. И ты думаешь, что я хочу находиться с тобой рядом? Думаешь, я могу проникнуться к тебе чем-то… человечным? Да чёрта с два! — рыкнул Тони и, сжав удочку до треска пластика, зажмурился. — Да я всей душой ненавижу вас обоих за то… за то, что вы вообще есть, за то… за то, что я не могу ничего забыть. И знаешь, я рад, что ты теперь мучаешься, потому что с меня хватит! Я нажрался вдоволь дерьма от него, а теперь я хочу видеть, как страдаешь ты, ясно? Какого же хрена, а… — задохнувшись и сглотнув, он продолжил: — Знать, что какой-то там Стив Роджерс милее собственного ребёнка, получающего тумаки за желание иметь звёздно-полосатую пижаму или карточки с комиксами, это… Это нелепость. И только вздумай возразить мне, я всажу удочку тебе в глаз и ни капли не пожалею, — Старк отшатнулся в сторону и горько сплюнул на песок, сотрясаясь крупной дрожью от прорвавшейся на волю ненависти и сдерживаемых столько лет эмоций. Сказать, что Стив был в шоке, разбит и раздавлен, — не сказать ничего. Бог мой, он и представить себе не мог, что ведя самолёт в океан, тем самым спасая невинные жизни, перечеркнёт жизнь того, кто был ему дороже всех, а заодно и жизнь его сына. Говард любил его, ему было больно, как невыносимо больно Роджерсу сейчас осознавать, что он разрушил всё. Камень, который он держал в руках, развалился на части. Стивен сидел на камне, весь дрожа от нахлынувшей паники и дрожи, что прошибала его насквозь. Единственное, чего хотелось больше всего сейчас, — рассказать Тони, что было на самом деле. Про любовь и мечты, про то, каким потрясающим был Говард, как он… Но где-то на периферии сознания капитан знал, что не сделает этого. Это убьёт Тони, если он узнает о том, о… об их отношениях с его отцом. Почему, Говард? Почему же ты так поступал с ним? Он ведь не виноват, он был ребёнком, как ты… как же ты так мог с ним? Стива рвало на куски. Он любил, но сейчас готов был ненавидеть себя и старшего Старка за ненависть в глазах потерявшегося сорокалетнего мальчика. Да, он исчез во льдах, но из-за этого нельзя было коверкать жизнь сына, это несправедливо. Вина, которая и так давила на него, свалилась гранитной плитой на плечи, совсем сгибая Роджерса, не давая возможности думать. Голова кружилась, перед глазами стояли белые пятна, но он вскочил и в один прыжок оказался рядом с Тони, обнимая его со спины, переплетая руки на его груди, стискивая в горячих железных объятиях. — Хочешь ударить — ударь, — очень хрипло прошептал он ему в самое ухо. — Не держи в себе. Я не знал. Я не думал даже… Я понимаю тебя, потому что и я себя ненавижу. Это моя вина, и не тебе следовало быть за неё в ответе, — голос срывался, но руки всё ещё крепко обнимали. — Я обещаю… как только ты будешь в безопасности, всё это вынужденное общение кончится. От моих извинений тебе не станет легче. Никому не станет, — Стив осторожно опустил руки и, сделав два шага в сторону, опёрся о дерево, пряча лицо в тени. Сглатывая в себе всё накопившееся, Старк стиснул удочку в ладони и со всей силы начал крутить леску назад. Да, от извинений никому не станет легче. Полегчает тогда, когда он окажется на том свете и спросит: «За что?». Сотрясаясь от всего этого, свалившегося на голову, как снежная лавина, он тяжело и прерывисто дышал, не смея даже оборачиваться. В голове пульсировала кипящая кровь, холодный пот стекал по вискам, и, кажется, у него был приступ сердечного залпа. Столь сумасшедшего и рваного биения никогда не бывало. Он уронил удочку и сжал пальцами виски, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Тело налилось свинцом, потяжелело, и, из последних сил не желая позориться ещё больше, он устоял в вертикальном положении, чудом не приняв горизонтальное. Ощущая себя нелепым, таким, каким его считал Говард, самую малость гордившийся тем, что он имеет мозги, Тони задрожал ещё сильнее и начал задыхаться. Вот только этого не хватало. Ловя воздух ртом, словно выброшенная на берег рыбёшка, он пытался вспомнить что-то хорошее. Прогулка с Пеппер по парку развлечений. Картины Айвазовского. Свою первую броню. Первую плату, созданную в четыре года, и горящий взгляд Говарда, единственный раз говорившего: «Это мой сын, горжусь!». Вереница картинок проносилась перед глазами, и каждый следующий вдох становился легче. Его постепенно отпускало, и он начал приходить в норму. Всё ещё срываясь на резкие вздохи и выдохи, он обернулся к Роджерсу и, вглядевшись в его голубые глаза, криво усмехнулся. Он и так выглядел лет на двадцать старше после вырвавшейся из него правды, так ещё и побледнел, а губы были такими бескровными, что сливались с кожей. Он неосознанно вздрогнул и коснулся лица, начиная растирать его, снимать с себя стресс. Стоило только закрыть глаза, он вспомнил про объятия. Что они, эти объятия? Они были тёплые. Родные? Последняя мысль напугала его до ужаса, и он, оторвав ладони от лица, снова посмотрел на Стива. — Хватит и того, что я тебя ненавижу. А ударить… найдутся желающие, Капитан, — осипшим голосом сказал он и огляделся в поисках своих вещей. Подойдя к рюкзаку, он без сил опустился на колени и, переведя дух, достал бутылку воды. Открутив крышку, полил на голову и, взъерошив волосы, вгляделся в блестящий жёлтый песок. Разве мог он ненавидеть Роджерса? Имел ли он хоть какое-то моральное право на такие чувства? Говард измывался над ним, не Стив. Связь была особой, он измывался, потому что Энтони не был похож. Но разве Капитан Америка, совершенный «суперсолдат», виновен в этом? Почему-то стало пусто. Ему казалось, что он вообще ничего не чувствует. Не знает. Не понимает. Плевать? Да, плевать. В данное время было так всё равно, что хотелось завалиться на песке и подставить лицо солнцу. Улыбнуться и отпустить самого себя, свои страхи и боль, стучащую каждое утро в сознание и просившую: «А можно? Тут у вас не занято? А то мне негде пристроиться». Разве этот всплеск что-то изменил? Изменил то, что ему больше не нужно объясняться. Ему стало легче. Проще. Болезненно выдохнув, он повалился на песок и сделал то, о чём думал. Стив, не шелохнувшись, стоял у дерева, молча пытаясь осознать произошедшее. Его ненавидят. Что ж, пусть так. Хотя бы не ложь. Лучше знать сразу, не пытаясь искать причину. Он хотел знать, теперь знает. Достать бы Говарда с того света и надрать ему хорошенько задницу — абсурдная мысль на грани сумасшествия. А потом молить о прощении, о том, что подвёл. Он виноват, и теперь уже ничего не исправить. Его разморозили, но сердце так и осталось там, во льдах, с каждым днём покрываясь новым непробиваемым слоем мороза. Капитан так и продолжал стоять, молча глядя на воду.

***

Вернувшись домой, Тони поставил куриные ножки в сырной панировке в духовку и пошёл купаться. Смыв с себя грязь, пот и избавившись от песка, он похорошел. Румянец накрыл щёки, а глаза вновь заблестели. Переодевшись в домашнюю одежду, он потёр ладони и, вглядевшись в отражение в зеркале, дёрнул уголком губ. — Ничего ещё не кончилось, да, Тони? — голос звучал хрипло, но уверенно. Кивнув самому себе, он спустился в совмещённую с гостиной кухню и, достав противень из духовки, начал раскладывать еду по тарелкам. Вынув из холодильника апельсиновый сок, овощной салат и налив себе кружку кофе, Тони присел за стол и, протерев глаза, крикнул: — Я приготовил ужин! Зачем он это делает? Неужели его мучает совесть? Слова были грубыми, пропитанными обидами, они вырвались так спонтанно, что ему приходилось смущаться своих незначительных проблем. В самом деле Говард был мудаком, так стоит ли всю жизнь поносить его и мучиться? Он ушёл, он ничего не исправил, так почему через двадцать лет после его смерти Тони продолжает упиваться своей болью? Это какой-то изощрённый мазохизм. Роджерс зашёл на кухню, занося несколько баллонов с чистой родниковой водой. Он поставил их недалеко от окна и присел за стол. — Спасибо. В следующий раз я что-нибудь приготовлю, — ответил капитан. Лицо его было абсолютно пустым и бесстрастным, только складка между бровей выдавала серьёзность и напряжение. — Порядок, кэп, — ответил Тони и, обтерев ладони о домашние спортивки, принялся уплетать ужин за обе щёки. Вот что-что, а голод всегда просыпался в нём при виде еды. И если он был дома, не в мастерской, а в относительной близости к холодильнику, это верная погибель для запасов. Он смотрел на Стива, щипками отрывал мясо с куриных ножек и жевал. Почему он не высказался раньше? Вот если бы так было всегда, сказал ─ и тебе полегчало, жизнь бы изменилась в корне. Люди перестали бы лгать, страдать, и вообще весь мир бы изменился к лучшему. Наверное, дело в каких-то комплексах и неуверенности. Вздохнув, он отпил из кружки горячего крепкого кофе без сахара и облизал губы. — Ты хоть с кем-то… кроме меня общаешься, Стив? — тихо спросил он, переходя на личную территорию капитана, забывая о своей. — С Пегги, — Стивен методично жевал салат, запивая его апельсиновым соком. Снова память подкинула картинки, но у Роджерса уже не было абсолютно никаких сил даже для того, чтобы грустить в данный момент. — Немного с Наташей, — добавил он, накалывая на вилку мясо. Тони призадумался. Стив был один. Вообще один. Стало не то чтобы не по себе, а стыдно за свои прошлые реплики, сказанные в пылу ярости, в эмоциональном угаре. Он вовсе не был бездушным человеком, скорее, он прятал всё своё хорошее подальше от чужих глаз, чтобы им не могли воспользоваться в своих целях. И всё равно он постоянно поддавался на уловки. Но здесь было что-то иное. Здесь был тот Стив Роджерс, которого он боялся увидеть и который был вовсе не таким, как он сам себе придумал, чтобы испытывать жгучую ненависть. Наверное, это шаг к нормальному общению. — Помнишь, ты обещал мне пару пинт? Я ещё не забыл об этом, — тихо сказал Тони и отпил из кружки кофе, глядя на Стива из-под чёлки, падающей на лоб. Капитан воззрился на него, удивлённо приподнимая бровь. — Не думаю, что это… уместно теперь, когда… — он замолчал, пытаясь подобрать слова. — Кажется, ты ясно дал мне понять, что… — Стив махнул рукой, не собираясь повторять всё это снова. Тони не менее удивлённо приподнял бровь и хмыкнул. — Я не собираюсь зацикливаться на всём этом. Мне сорок, тебе девяносто, мы давно не дети. И пиво — это просто пиво, — сказал он и продолжил есть. — Как скажешь, — не стал спорить Роджерс, опустошая второй стакан апельсинового сока. Он понадеялся, что это будет точно не сегодня, по крайней мере, им обоим нужно остыть. А ещё Стив не знал, сколько он сможет держать себя в руках, если Тони начнёт снова эту тему. Пожав плечами, Тони облизал пальцы, допил кофе и, поднявшись, бросил кости в мусорное ведро, а тарелку в раковину. Размяв шею, он вздохнул, помыл посуду и, пожелав спокойной ночи, направился в кабинет взламывать сервера Щ.И.Т.а, чтобы узнать, как продвигается дело с его нападением.