Бабочка села на часы

Каждый пришедший в дом обнаруживал себя на ступенях старой лестницы, ведущей в никуда – в глухую стену, во всю ширь которой располагались столь ненавистные всем часы. И вот под этой самой лестницей приютилась маленькая комната, невесть каким чудом вмещавшая десяток шкафов с нотными тетрадями и самый настоящий рояль – покрытую черным лаком глыбу. В этой-то таинственной комнате, в неровном свете восковых свечей жил Алан – самый светлый, чуткий и добрый человек во всем доме. Тот, кого Питер с радостью и гордостью называл другом. Почти все дни и ночи Алан проводил за роялем, играя одну мелодию за другой. Его пальцы взлетали над клавишами, порхали в изящном и безумно быстром танце, однако, сколько бы ни прислушивался Питер, он ни разу ни уловил ни звука. Дом бесследно поглощал все бемоли и диезы, мажоры и миноры: музыка Алана была немой, но рассохшееся дерево стен слышало ее, как слышали Белая комната и ее узники, как слышал сам Хозяин и его «кошки». Алан играл колыбельные, и от этих колыбельных засыпали не люди – страхи и боль. Питер не знал, да и не хотел даже думать о том, какой бы была его жизнь, не встреть он Алана в свой первый день в доме. Тогда кто-то сбил Алана с ног, отобрал у него с трудом раздобытую еду и разбросал нотные листы. Невысокий, хромой Алан трясущимися руками собирал свои вещи и тихо сокрушался, что еще день-другой без еды, и он не сможет играть, свалится в голодный обморок. При таком раскладе следующие двенадцать будут особенно страшны, ведь убаюкать боль не так-то просто. Его тихие жалобы на жизнь прервались, едва он заметил Питера. Забыв про ноты и ушибленную руку, Алан первым делом нашел карточку с именем, затем посвятил Питера в тонкости местного быта и научил убегать от «кошек». Предложил помощь и кров – если все убежища окажутся заняты. Посоветовал держаться подальше от того, кто называет себя Рикки-стрелком. Питер слушал молча, и порой казалось, что он не понимает ни слова из того, что говорит ему Алан. А потом он все так же молча развернулся и ушел, даже не махнув рукой на прощание. Но дружелюбный советчик совсем не удивился. Много позже Питер узнал, что Алан охотно делится знаниями, старается не пропускать никого из новичков и помогает всем, чем только может. Даже едой – если получалось ее добыть. Вот только никто и никогда не возвращался к нему с благодарностями. Больше того – с обещаниями защитить, если потребуется. А Питер… Питер вернулся менее, чем через час, заглянул в комнатку и смущенно положил на рояль (не найдя никакого другого места) пакет с сухарями. Еще и извинился, что больше ничего не было. С тех пор прошло немало времени, и Питер сполна хлебнул и черных минут, и еще более черных часов, но каждый недобрый миг он считал жалкой ценой за драгоценную дружбу с Аланом. Дружбу, которую ему дал дом. А еще Питер был уверен, что там, за пределами дома, он мог только мечтать о таком друге, как Алан. И вот сегодня этот бесценный друг оказался в беде: дверь в маленькую комнатку была заколочена досками. Крест-накрест. Бумажка с криво нарисованным силуэтом волка, белеющая на двери, не давала усомниться – это большой привет от Рикки-стрелка, давнего «друга» Алана. Да и малыш Джо рассказывал всем наперебой, что видел возле часов ребят из стаи. Алан растерянно смотрел на доски, дергал их своими слабыми руками, пытаясь отодрать от стены, но все его усилия были тщетны – Рикки и его шавки постарались на славу. Когда пришел Питер, Алан уже успел расцарапать пальцы в кровь и обзавестись десятком заноз. - Недобрый вечер, - буркнул Питер, поглядывая на то, как Алан поспешно заводит руки за спину. – Без инструмента не справимся. Пилу бы или топор… Кажется, я видел на втором этаже что-то похожее. У Тори-одиночки была ножовка. Вроде бы. Он посмотрел на часы: панические одиннадцать. Времени – в обрез, едва пробьет двенадцать, они окажутся в ловушке: Алан не может бегать, Хозяин как-то перебил ему ногу. В подарок, как маленькое признание в любви. А он… Питер, конечно, был крепким и довольно сильным, но только в тот день, когда попал в дом. Постоянный голод лишил сил и разум, и здоровое тело, так что игра в догонялки быстро свалит его с ног. Оставался только один вариант, но Питер заранее знал, что Алан ни при каких условиях его не примет. Однако не озвучить его он не мог: - Алан, пора уходить. Эту ночь ты проведешь в подвале, с нами. Алан улыбнулся. - Спасибо, конечно. Но – нет. - Алан! Ты с ума сошел? Мы ни за что не откроем дверь до двенадцати, понимаешь? – взмолился Питер. - Нет. И еще раз нет. Я должен играть колыбельные. Или так – или… Питер посмотрел на Алана, на его светлые, чуть курчавые волосы, доходившие почти до плеч, на его нежную, совершенно ангельскую улыбку, на худое тело, которое все состояло из каких-то острых углов – коленок, локтей, выпирающих ребер. Где же, где в Алане пряталась вот эта непоколебимая сила духа? Где селилось упрямство, неподвластное Питеру? - Алан! Всего одна ночь. Одна ночь без колыбельных. - Нет. Я не пойду. А вот ты, - он обернулся, взглянув на стрелки, которые продолжали висеть на одиннадцати, как будто готовились к особо опасному прыжку. – Ты уходи. - Алан, ну же! – Питер схватил друга за руку, потянул за собой, но неожиданно для себя не смог сдвинуть его с места. Кто из них был силен? Или, напротив, совершенно обессилен? - Уходи. Сегодня я приглашен. Я, не ты. Едва Алан произнес эти слова, стрелки на часах со свистом описали круг и в одно мгновение сошлись на страшных двенадцати. Послышался треск ломающегося дерева, хлопки закрывающихся дверей. Посыпались штукатурка и пыль, мраморная лестница вздыбилась, ощерив ступени. Из разломов в стенах вырвались первые клубы молочно-белого дыма. Дом ожил.