Пояс Толомея

Уилл приехал домой в десятом часу. Из-за закрытой двери раздавался приглушенный лай собак, услышавших подъезжающую машину хозяина. Им не подсыпали корма и не выпускали на прогулку с самого утра, так что их энтузиазм носил весьма шкурный характер. Однако Грэм не видел в четвероногих друзьях корысти и считал их единственными существами на земле, способными любить беззаветно и абсолютно не способными предать. Уилл некоторое время провозился с замком — ключ не хотел влезать в замочную скважину, будто она была повреждена изнутри. На мгновение проскользнуло чувство тревоги, но скорость проскальзывания была так высока, что его можно было спутать с нетерпением. Отпустило через секунду с вошедшим, наконец, ключом и щелчком дверного язычка. Собаки, толкаясь, высыпали на веранду и закружили хороводом вокруг своего небожителя, обрадовано лая и размахивая хвостами, как автомобильные дворники, включенные на полную мощность. На душе стало тепло и спокойно, и сами собой рассеялись мысли о потрошителях, подражателях потрошителей, потрошителях подражателей… Тени жертв, которые почти физически ощущались в машине, временно отступили во мрак ночного леса, сопровождаемые шелестом ветвей. Голоса и лица студенток, роящиеся в голове так, что ныла вся лобная часть, стали стихать, как при постепенном уменьшении громкости на магнитофоне. Уилл с наслаждением наполнил легкие весенним воздухом и подумал о виски, который было бы неплохо выпить перед сном, дабы закрепить эффект. Но пока нужно выгулять собак.

***

— Салат «Английский», с мясом вареного цыпленка, — церемонно произнес Ганнибал, бесшумно опуская тарелку на стол. Кларисса некоторое время созерцала декорацию блюда, сделанную из шнитт-салата, а затем перевела взгляд на сотрапезника, который уже сел напротив. — Что-то не так? — осведомился он, взявшись за вилку. У Старлинг дрогнул уголок губ. — Нет, что вы. — Позволю себе напомнить, что я — психотерапевт, и моя профессия подразумевает внимательность к людям. — Внимательность — не эмпатия… — как бы между делом обронила Кларисса и коснулась пальцами серебряных столовых приборов. Лектер не шелохнулся. — Но не могу отказать вам во внимательности, доктор Лектер, — я просто не любитель британской кухни. — Вы поэтому покинули родину, Кларисса? Ганнибал с наслаждением впитал удивление голубых глаз. Едва заметное, едва уловимое, но живое и естественное. Теперь он официально приблизил ее к себе, не беря в расчет невысказанное мнение по этому поводу. Ведь неофициально они давно в нескольких сантиметрах друг от друга. И она это прекрасно знает. — Нет, — она усмехнулась. — Такие мелочи не могут на меня повлиять. Я довольно невзыскательна и терпелива. — Терпение имеет границы. — Мои — далеко. Где-то в районе предательства и лицемерия. Старлинг доела салат и аккуратно отложила вилку. Становилось все сложнее удерживаться в рамках тонкой двусмысленности: скошенная кисть прижималась к холсту плотнее, расширяя толщину акрилового мазка. Ганнибал поднялся, взял свою опустевшую тарелку, обошел стол и протянул руку к тарелке Клариссы. Бросив взгляд на ее профиль, он обратил внимание, как крепко сжата ее челюсть. В груди чиркнуло, и в голову стал просачиваться запах паленой серы. — Вы напряжены? — спросил Лектер, ставя тарелки обратно на стол. — В некотором роде, — почти не размыкая губ, ответила гостья. Он бесшумно усмехнулся: нет, право, ее честность перекрывает даже инстинкт самосохранения. — Что послужило причиной, Кларисса? Сейчас у нее есть великолепный шанс отшутиться опасением за причастность остальных блюд к британской кухне. Но Лектер знал — она этого не сделает. Слишком пошло, слишком трусливо возвращать утерянную дистанцию таким способом. Кларисса развернулась к все еще стоящему возле нее Ганнибалу и заглянула в его лицо, положив локоть на спинку стула и слегка наклонив голову к плечу. — Мне неловко называть вас доктором Лектером, учитывая, что мы не на сеансе. Кисть приподнялась над холстом, оборвав широкую алую линию, и самым кончиком нарисовала изящный тонкий завиток. Ганнибал улыбнулся: — Не вижу причин, которые могут помешать вам называть меня по имени. — Да, ведь переход с фамилии на имя едва ли делает людей ближе, — задумчиво ответила Старлинг, изучающе скользя глазами по лицу собеседника. — Если их что-то не сроднило раньше. — Она убрала локоть и отвернулась к столу, выпрямив спину. Салат сменился йоркширским пудингом, поданным со стейком, а тот, в свою очередь, уступил место корниш пейсти. Беседа о пустяках перемежалась молчанием, которое возникало из-за слишком большого количества запретных тем. И Ганнибал, и Кларисса отлично понимали это, и потому тянули время, пользуясь этикетом светской беседы. Сказать что-то важное сейчас — значит поставить нелицеприятную кляксу прямо в центре картины. А они оба были верными адептами аккуратности. Выпив терпкий «Дарджилинг», Лектер предложил вина и пригласил в гостиную. В комнате потрескивал давно разожженный камин, освещая «теплым» светом два кожаных кресла с высокими спинками; посередине стоял диван, а у стенки — небольшой круглый столик. Огромный узорчатый ковер почти полностью скрывал мозаику паркета и прибавлял комнате роскоши. Старлинг замерла около дивана, держа двумя руками бокал с красным полусухим. Ее взгляд блуждал по комнате, пока не зацепился за листы бумаги, сложенные на столе. Она сделала пару шагов: на листах были разнообразные карандашные наброски — от архитектурных сооружений, до анатомии тела — но уже по ним становилось понятно, что автор не лишен дара художника. Рядом, на самом краю, лежал остро заточенный карандаш и скальпель. Ганнибал наблюдал за Клариссой с порога. Когда же она подошла к рисункам и стала их перебирать, у него возникло ясное чувство дежавю, а искра, зародившаяся еще в столовой, принялась разгораться. Лектер сделал неспешный кошачий шаг, медленно погрузив ступню — от каблука до кончика закругленного носка — в ворс. Даже не было необходимости снимать ботинок — ковер и так услужливо глушил звук шагов. Ганнибал вынул левую руку из кармана и переложил в нее бокал с вином. Он уже почти дышал Клариссе в затылок, когда заметил, что ее пальцы коснулись рукояти скальпеля и крепко зажали его в ладони.