Пояс Толомея

Насыщенный красный цвет постепенно обрастает белыми пятнами, которые в итоге преобразовываются в картины. Подробностей не разглядеть — лишь черные рамы, белый холст и нечто расплывчатое серое в центре. Внезапно бирюзовый диван, правее — деревянная стремянка, ведущая на второй ярус комнаты, а там — книги, книги, книги. Надписи на корешках прочесть также не удается, все мелкие детали словно специально размыты. Все это — фон. Уилл Грэм поворачивает голову вправо: высокое, почти панорамное окно, обрамленное красно-серыми шторами, выходит в глухую лесную чащу, на внутренней стороне стекла — решетка. Это кажется странным, но отчего-то мысль развивать не хочется. Уилл оборачивается. Посередине комнаты на узорчатом персидском ковре стоит его родная кровать со скомканным постельным бельем и влажными от пота подушкой и простынями. До рези в желудке хочется проверить, осталась ли там собачья шерсть, хоть клочок, хоть одна волосинка… Роясь в постельном белье, сгребая все в кучу сначала в одну сторону, затем — в другую, Уилл чувствует, как пушок волос на спине и шее встает дыбом, что бывает при сквозняке или… при тайном наблюдателе. Он только сейчас понимает, что не одет — трусы и пропотевшая майка не в счет. На автомате проводит рукой по лицу, но очки, такие необходимые сейчас, чтобы создать хоть какой-то барьер, видимо, остались на прикроватной тумбочке дома. Наконец, Уилл решается обернуться: по паркетному полу от самой его кровати, мимо низких, стоявших друг напротив друга, кожаных кресел, к кабинетному столу тянутся тонкие красные трубки. Местами из них сочится густая алая жидкость, затекая в ложбинки между паркетными досками. В нос ударяет тошнотворный запах металла, но позывов в желудке не возникает. Уилл осторожно ступает босыми ногами с ковра, стараясь не задеть ни луж крови, ни протянутых вен и артерий. Вен и артерий?.. Концентрация опять рассеивается, и удивление, едва возникнув, ускользает. Взгляд Уилла проходится по столу, и ощущение, что в комнате присутствует некто второй, усиливается в разы. На столе грудой лежат человеческие внутренности. Что они именно человеческие, Уиллу подсказывал инстинкт. Кишечник, желчный пузырь и совершенно не вписывающаяся в «натюрморт» тазовая кость. Все части опутаны кровеносными нитями, тянущимися с пола, и подсвечены настольной лампой. Уилл хочет подойти ближе, но не может совладать с собственным телом. Появляется неестественная легкость и ощущение, что он растворяется, что вот-вот распадется на атомы.* Комната постепенно начинает исчезать или, вернее, сам Уилл планомерно покидает реальность, чтобы кануть в небытие. Крик отдается спазмом в горле, но не звучит. Пока чувствует — живет. Пока сопротивляется — сохраняет себя. И прежде чем чернота завладевает им окончательно, откуда-то из-за спины — из слепой зоны — раздается вкрадчивый голос: «Но ворон был угрюм и нем. Он удовольствовался тем, Что слово страшное сказал, — Как будто в нем он исчерпал Всю глубь души — и сверх того Не мог добавить ничего».**

***

Очнулся Уилл на собственной крыше в паре сантиметрах от края. Его бил озноб — под мокрую майку пробирался утренний промозглый ветер, напоминая, что весна весной, но живет он вовсе не в Калифорнии. Вот именно, не в Калифорнии. — Меня зовут Уилл Грэм, сейчас… — он растерянно огляделся. — Конечно, Уилл Грэм, а часы на дубах развешаны! Специально для таких лунатиков, как ты! Он выругался и потер плечи. Внезапно его охватило утреннее умиротворение: солнце уже выглядывало из-за деревьев, птицы пели, из окна раздавался настойчивый собачий лай. И больше ни-че-го. Природа, как она есть. Чистота и естество. Уилл осторожно поглядел вниз — было, конечно, не очень высоко. Упади он, исход бы вряд ли стал смертельным. Но лежать в глуши покалеченным, возможно, со сломанным позвоночником, и надеяться, что тебе так сильно повезет, что именно сегодня твоему психотерапевту вздумается проехать два часа унылого пути, чтобы угостить завтраком... А если бы он приехал раньше и застал его на крыше? Стоял бы внизу, растопырив руки, приговаривая: «Прыгай, Уилл, прыгай! Я тебя поймаю!» Грэм скривился. А, может, ринулся бы в дом, вылез за ним через окно, попытался удержать, не дать упасть… Они могли бы упасть вместе. Как настоящий якорь, доктор Лектер должен быть тяжелым и хорошо идти ко дну. Уилл рьяно потер лицо, прерывая странное течение мысли, и на негнущихся заледеневших ногах направился в дом. Собаки сгрудились у окна, вопросительно глядя на хозяина — даже они, казалось Грэму, считали его ненормальным. Он с каждым днем все больше ощущал себя погруженным в трясину, ежедневно уходил на сантиметр вниз — к полному лишению рассудка. И это пугало. В минуты просветления он так ясно осознавал действительность, возникающую из ниоткуда, что она резала сознание и вгоняла в шок. Раньше у него было много ориентиров, за которые была возможность зацепиться при потере равновесия, но постепенно они гасли, как звезды на небосклоне, сужая круг точек опоры до «собаки», «места преступлений», «Ганнибал Лектер». Последний особенно ярко светился, как сверхновая, и норовил поглотить других. Разве что собаками брезговал. Приняв горячий душ, Уилл залил кипятком нечто, отдаленно напоминающее кофе. На кухонном столе валялись папки и фотографии. Отхлебывая дерущую горло своей горечью жижу, Грэм блуждал взглядом по не дающей покоя работе, бездумно обводя подушечками пальцев царапины на столешнице. На самом видном месте лежала фотография изуродованного профессора Фелла. Уилл поставил чашку и взял карточку, внимательно вглядываясь, и ощутил знакомое сосущее чувство под ложечкой — преддверие погружения. Реальность задрожала, помутнела, веки сами собой опустились… И именно в этот момент Уинстону приспичило гавкнуть в самое ухо! Уилл раздраженно дернул плечами, но пса не оттолкнул. Небрежно потрепал за ухом, бурча под нос, какая он надоедливая бестолочь, и отложил фотографию до момента, когда вернется с прогулки. Солнце уже светило вовсю. Грэм подставился лучам и отстраненно подумал, что было бы неплохо приобрести темные очки. И следом же нахмурился, так как эта мысль посещала его черт знает какую по счету весну, а в магазин он так и не съездил. Переступив с ноги на ногу, Уилл лишился солнечного тепла на лице и открыл глаза: наверху на кленовой ветке сидело в ряд три птицы. Он сощурился, в попытке их разглядеть, но они были слишком высоко. Сидели они неподвижно, пока одна — крайняя — не встрепенулась и не задвигалась в противоположную от ствола сторону, то и дело оборачиваясь на соседку. Та какое-то время не подавала виду, что ее хоть сколько-то интересуют передвижения, но когда крайняя расправила крылья, поспешила за ней, скрываясь в листве. Последняя птица так и осталась сидеть на ветке. Сон Уилл так и не вспомнил.