In My Veins: just stay

Тишина в домике, служащим мне убежищем вот уже на протяжении недели, нарушалась только шлепанием моих ног по деревянному полу. Приятные звуки одиночества, к которым когда-то давно я была привычна и видела в этом нечто своё, особенное, личное и недоступное больше никому: пространство, наполненное только мной, моими мыслями и эмоциями, стремлениями и идеями. Я даже не подозревала, как сильно скучаю по этому состоянию, пока не вернула его себе прямо сейчас. Было душно. Солнце уже успело раскалить первый этаж через стеклянную крышу, и я открыла настежь двери, ведущие в уединенный внутренний дворик: теперь дышалось чуть легче благодаря утреннему воздуху. Кофемашина остервенело перемалывала кофейные зёрна в пыль, сопровождая этот процесс истерическим визгом жерновов. Впервые за неделю включаю ноутбук и устраиваюсь с чашкой двойного эспрессо за столиком в центре кухни. Из ноутбука на меня тут же обрушивается шквал уведомлений о новых сообщениях в электронной почте и Фейсбуке. Я запаниковала на какие-то секунды, примерно представляя, что меня там ждёт. Возможно, понадобится больше кофе. Я зажмурила глаза, рассчитывая, видимо, проснуться ото сна, и чтобы ни писем, ни всей этой истории в реальности никогда не было. Но это так глупо. Наконец, набрав в легкие побольше воздуха, открываю глаза, фильтрую сообщения: большинство из них от Брук и Луизы, остальное отправляется в корзину. Те, что остались, делятся на три категории: предложения сотрудничества, отказы от сотрудничества и «я послала их на х*й, без комментариев». Брук, моя девочка, нужно будет учесть ее премию в расходах за июнь. Vanity Fair приостановили сотрудничество «до нормализации ситуации». Мне хотелось швырнуть чашку с кофе в стену, посмотреть, как она разлетается на мелкие кусочки, как кофе в полёте заливает все вокруг. Я не знала что ответить на это письмо Луизе. Почему она не защитила мои интересы? При чем здесь моя работа и «ситуация»? Пошли бы они! Это просто унизительно. Зато от Коддингтон пришло короткое, но такое важное сообщение: в Vogue мне по-прежнему рады и если я готова, выдадут редакционное задание хоть сегодня — это единственная хорошая новость от моего агента. Нужно встретиться с Грейс и поблагодарить лично. Немного выдохнув, принимаюсь за Фейсбук. Как круто, что пару лет назад — как раз после свадьбы и связанных с этим выходок неадекватных фанаток, — я ограничила доступ к своей странице и возможность писать личные сообщения осталась только у моих друзей. Поэтому здесь меня ожидали по большей части сообщения от ближайших родственников, озабоченных моим исчезновением, и ещё Алекс предлагал свою помощь, если это нужно. У меня это его предложение вызвало только раздражение: какого черта он вообще лезет? Честно сказать, не уверена, что кто-то вообще сможет мне помочь. Тем более Алекс Кристенсен. Ответы на письма от Брук не выходили у меня из головы: более десяти запросов с одинаковым содержанием. Неужели кому-то есть до этого дело? Я презирала желтую прессу ещё со времен работы в одном таком издании в Париже. Они не скатывались в откровенную бульварную вульгарщину, журнал считался средним по местным меркам, но уже тогда обсуждение личной жизни известных персонажей вызывало у меня отвращение: кому вообще интересно читать о результатах копания в чужом белье? Оказалось, много кому: журнал был весьма успешен. Не помню, когда в последний раз гуглила своё имя. Моя ассистентка всегда сама скидывала новости и свежие статьи обо мне, сопровождаемые как правило одними и теми же моими до невозможного скучными фото, снятыми на фоне пресс-волла. Но иногда система давала сбой, и на фото оказывалась ничего неподозревающая я в своей естественной среде. И мне это не нравилось. То, чем я сама так неистово любила заниматься — ловить в кадр беззащитных перед моим объективом людей, — совершенно не работало со мной. В отличие от формальных снимков, которых ты ожидаешь и готовишься к ним, надев на лицо выражение, соответствующее ситуации, случайные репортажные портреты меня самой — сыпались. Я сутулилась, кусала губы, редко улыбалась и почти ни с кем не разговаривала. Можно было бы списать это на случайность, но таких «совпадений» за десять лет накопилось достаточно, чтобы сопоставив их, понять, что Джейн Харди одинокий, замкнутый, высокомерный персонаж, не имеющий ничего общего с тем ванильным облачком на фоне пресс-волла. Я ненавидела себя за это враньё, возможно, очевидное только мне одной. Может, я преувеличиваю, ведь все мы играем в той или иной степени: прокурор — взяточник и сексуальный извращенец; любящий муж — изменник; отец, готовый на все ради своих детей — предатель и лгун; скорбящая вдова — проститутка - пушер; внимательный к деталям фотограф, не заметившая, что ее муж — наркоман. Некоторые негативы лучше никогда не проявлять. Что ж, свежую информацию по запросу Джейн Харди я предпочла пролистать, потому как попросту ее боялась. И вроде ничего смертельного не случилось: ну задержали за пьяное вождение, бывает. Но я ощущала себя идущей голышом по Вайн стрит в полдень воскресенья, просто листая заголовки. Нашлась пара интервью годичной давности — в них я, к слову, не сильна, и потому страдательно избегала, — буквально на пару абзацев и все с теми же пресными фото. Потом я наткнулась на критику моих работ в каком-то тематическом сообществе от людей, в чьей экспертности я сильно сомневалась. Редкие кадры нас с Шенноном, гуляющих по Лос-Анджелесу: я в этот момент даже не подозревала, что нас могут снимать, иначе сделала бы лицо попроще, а в идеале поменяла бы направление своего движения. Под этими фото неравнодушные обсуждали то, как я одета, и меня это даже немного развеселило. Я пролистала ниже, и взгляд зацепился за одно единственное фото, и все остальные будто исчезли для меня. Я кликнула по изображению дважды: с экрана на меня смотрела Джейн в сидящем по фигуре платье изумрудного цвета, на лице ее играла полуулыбка, глаза хищно горели, а в руках она держала диплом об окончании школы фотографии и контракт с корейским агентством. Ей двадцать три года, она уверена в себе так, как больше не будет никогда. Эгоистичная и инфантильная, она уже не помнит, как ещё год назад яростно хотела вернуть себе ребёнка, а теперь эта мысль просто вытеснилась у неё из головы эйфорией от собственного успеха и открывающихся возможностей. Она думает, что весь мир теперь у ее ног, начисто позабыв об окружающей действительности. Шеннон отошёл на полшага, но поздно: попал на фото и он, и его взгляд. Взгляд озабоченный, непонимающий, и … разочарованный? Что это за сомнения — мгновенный импульс или подтверждение его мыслей, копившихся не один день? Я никогда раньше не видела этой фотографии, она многое смогла бы мне объяснить тогда. Или вызвать ещё больше противоречий … А ровно через сутки я сбежала в Сеул. Но бегать от себя больше нельзя, просто невозможно. — Привет, — раздалось у меня за спиной, и чашка с недопитым кофе выскользнула из руки, ударилась о стол, скользнула на пол, и, наконец, приняла смерть от столкновения с кафельной плиткой. — Джаред позвонил, сказал, что ты здесь, и я … — Я поняла, — все ещё сидя к нему спиной, я была не в силах обернуться и посмотреть ему в лицо. — И давно ты здесь? — Приехал рано утром. У нас был сложный разговор с Джеем, — не дождавшись приглашения, Шеннон сел напротив меня. От увиденного у меня буквально открылся рот. — Он мне врезал, — ответил Шенн на мой немой вопрос, показывая на разбитую скулу. Но меня шокировало не столько это, сколько его вид в целом: похудевший, с осунувшимся лицом, глаза как у побитой собаки, с лопнувшими капиллярами, а под ними — черные круги. Он вообще спал? — Джейн, поехали домой, умоляю, — он тяжело выдохнул, и я буквально ощутила ту тяжесть, что лежала сейчас у него на плечах. На какую-то секунду мне даже стало жаль его: он не знает, что я знаю. Но я тут же отогнала от себя эту мысль. Шеннон накрыл своей рукой мою, безвольно лежавшую до этого на столе, но я тут же ее отдернула: — Не прикасайся, — прошипела я. — Джейн… — И я была бы тебе крайне признательна, если бы ты пока не говорил со мной. — Я знаю, что ты злишься, и как это всё выглядело … — Заткнись, умоляю. — Просто давай поедем домой. Собирай вещи, и поехали. Дома все обсудим. — Мои вещи останутся здесь. Что тебе сказал Джаред? — Он хочет, чтобы я лег в рехаб, — видно было, как ему противна сама мысль об этом, когда он скрестил руки на груди и отвёл взгляд, до этого пристально следивший за мной. — Ну, раньше ты был там частым гостем, встретят как своего, — съязвила я. — Один раз, — он подтвердил сказанное поднятым вверх указательным пальцем. — Это всё, что сказал тебе Джаред? — Нет. Поехали домой, я не хочу разговаривать здесь. — Если я поеду — ты ответишь на все мои вопросы честно. Тебе ясно? Если ты попытаешься мне солгать — я узнаю об этом, Шеннон. Поверь, я узнаю. Мы молчали всю дорогу до дома, которая и в обычный день занимала около получаса, а сегодня, в выходной, на неё приходилось тратить в два раза больше энергии и времени. Я сосредоточилась на вождении, прибавила громкости своему плейлисту настолько, что перекричать музыку было бы невозможно. Лето даже не пытался возражать против Kings of Leon, которых я обожала, а он не выносил больше двух песен подряд. Я думаю, ему сейчас было все равно, и вряд ли он слышал что-то кроме споров с собой в собственной голове. — Малыш, я так скучал, — тихо произносит Шеннон, как только за нами захлопывается входная дверь. — Прости, что заставил тебя понервничать. Лето шёл следом за мной, и я, резко развернувшись, готовая вывалить на него все что думаю, была сбита с ног — он сгрёб меня в объятия, не дав опомниться и перекрыв всякую возможность что-то говорить. Я даже не пытаюсь сопротивляться, — у меня нет на это сил ни физических, ни моральных, — просто роняю руки вдоль тела, позволяю его теплу отпечатываться на моей коже. Больно, меня жгут его прикосновения в сочетании с этими нелепыми словами. Так больно, что накатывает тошнота. «Понервничать», — повторяю про себя. — Понервничать, блять. Так это теперь называется? Я обнимаю в ответ, а руки сжаты в кулаки от злости, от ненависти к нему и себе. К нам. За то, что обманул, за то, что поверила. Опять. Сквозь стиснутые зубы против воли вырывается звук, отдаленно напоминающий вой, полный отчаяния и боли. Глаза наполнились слезами, и на этот раз я ничего не могла с этим поделать. Чтобы дать хоть какой-то выход тому дерьму, что накопилось за эту неделю, я что есть силы колочу его по спине, не в состоянии больше ничего сделать. А он продолжает обнимать меня все крепче с каждым новым ударом, думая, что так можно унять рыдания и успокоить меня. В конце концов, он хватает эти руки, пытается удержать своими сильными, старается не сделать больно, но я не чувствую его прикосновений. Я вообще больше ничего не чувствую. Там, где раньше был он — теперь только пустота. Я нашла себя свернувшейся клубком в кресле в гостиной. Мое лицо было мокрым от слез, но я не понимала, сколько времени так провела, оплакивая себя разбитую, уничтоженную, теперь поломанную уже насовсем. В гаснущем свете вечерних сумерек я разглядела перед собой очертания Лето: он протягивал мне чистый виски со льдом. — У тебя была истерика, — сказал он севшим голосом. — А потом ты как будто отключилась и просидела так где-то полчаса, может, больше. Тебе помочь встать? — Не трогай, — огрызнулась я. Попробовала опереться на предплечье: смогла. Ноги тоже слушались на удивление хорошо. Только голова оставалась тяжелой, а мысли путались. Я поднялась, ещё раз проверила, как обстоят дела с ногами и, стараясь не обращать внимания на разрывающую головную боль и её причину, недоуменно сыплющую вопросами и возгласами в спину, пошла в кухню, сделать себе кофе. Шеннон как тень следовал за мной, пока не убедился, что у меня на уме нет идеи удрать через окно или что-то в этом духе, и тогда уселся за кухонный стол. — Ты будешь? — в ответ он утвердительно качает головой. Ставлю перед Лето чашку с нескрываемым раздражением, так что содержимое частично расплёскивается по дубовой столешнице. Прежде чем сесть и начать разговор, который я представляла в своём воображении в течение всех этих дней, вспоминаю, что на верхней полке кухонного стеллажа в банке из-под зелёного чая мы прятали пачку Dunhill на случай прихода гостей. Пришло время достать заначку и использовать по прямому назначению. Кислотная зажигалка нашлась в кармане джинсов, что были на мне и в день бегства из дома. Лето молча наблюдал за всеми приготовлениями. — Элис Доусон, — я с трудом выговорила это имя: все мое нутро протестовало против того, чтобы открывать этот шкаф, полный скелетов, и сделав затяжку, приготовилась слушать. Он изменился в лице, весь напрягся, и кажется, ожидал чего угодно, но не этого. — Мы вроде решили не курить в доме, — начал он было. — Ой, да иди ты на хер, Шеннон, — тут я не выдержала и разразилась истерическим, ненормальным смехом. Думает, я не заметила, как его передернуло от звука имени старой подружки. — У меня есть несколько вопросов, и мы должны их прояснить. И я буду курить где захочу. Садись поудобнее и рассказывай по порядку. — Зачем тебе это? — Шеннон, в общих чертах я уже знаю, что с ней случилось, и о чёрных делишках преступной организации, в которой у тебя был членский билет, тоже знаю. Так что теперь просто хочу узнать всё из первоисточника. И это только малая часть того, о чем я хочу знать. — Что изменится, Джейн? Если ты говоришь, что уже знаешь достаточно … — Недостаточно, чтобы принять окончательное решение. Я хочу услышать это от тебя. Он раздраженно вздохнул, ладони его инстинктивно сжались в кулаки: он приготовился защищаться. Но перед этим сделал глоток кофе. — Что именно ты хочешь узнать? — Всё. С самого начала. С самого первого дня вашего знакомства. — Ладно. Мы познакомились в школе. Я учился на класс старше. Мы встречались, потом стали жить вместе. Потом я переехал в Лос-Анджелес в конце девяносто второго, — он инстинктивно потёр ушибленную скулу. Потому что врет. Чувствует, что я могу добавить ещё. — А в коме она оказалась до или после твоего отъезда? Понимаешь, это принципиально важно, ведь если ты переехал на другой конец страны до этого — то ты, само собой, не причастен к случившемуся. — Ты можешь не язвить? — попросил он со злобой в голосе. — Извини, меня прямо разрывает от любопытства! Продолжай, пожалуйста, — одарив его фальшивой улыбкой, отпиваю из чашки и делаю новую затяжку. — Джейн, все не так, как ты думаешь, или как там тебе это преподнесли, — бессильно произнёс он, затем обнял голову руками, спрятав от меня лицо. Мне действительно стало не по себе. Я хотела выплеснуть на него накопившуюся злость и презрение, но у меня по-настоящему все сжалось внутри от вида такого Шеннона. Очевидно было, что он борется с воспоминаниями, с тем собой, что остался в Нью-Йорке, похороненный, как он сам думал, в полицейских архивах. Я видела, что причиняю боль, но уже не могла остановиться, мне нужно было продолжать. — Она снюхала ангельскую пыль, которую я оставил для себя. А я… я вышел из себя и… сделал то, что сделал: ударил ее по лицу, она упала и разбила губу. И Эли озверела, побежала в полицию, сдала меня, Тимми, и вообще выложила всё, что знала. То, что случилось с ней после … не моих рук дело. Как только она вышла из участка — ее показания отправились в мусорное ведро, а за ней самой пришли уже спустя пару часов. Официально на неё напали неизвестные с целью ограбления нашей квартиры. Но так как алиби у меня не было, взяли за избиение сначала меня. Потом вмешался отец Тимми, моего лучшего друга и напарника на тот момент — Рон Монтгомери, это он всем управлял, под ним была большая часть города, и все платили ему. Ну, то есть, без его ведома вообще никакие дела в Бруклине, Куинсе или Бронксе не делались. В общем, когда копы обыскивали квартиру на предмет улик — нашли заначку, о которой я и думать забыл. Когда вмешался Рон, мне быстренько собрали алиби из ничего, но наркота осталась, и это создало уже реальные проблемы. Но адвокаты своё дело знали туго, и потом с меня сняли вообще какие-либо обвинения. Я был чист, а у Эли в крови нашли следы фенциклидина. Так что судья поверила, что наркотики были не мои. У Эли был привод за кражу из магазина — сумочка ей, блять, понравилась, — его усталое лицо исказилось в болезненной полуулыбке, затем он выудил сигарету из пачки, лежавшей на столе, и тоже закурил. — А мне даже положительную характеристику нарисовали с места работы — автомастерской, в которой я ни разу не появлялся, но числился официально все время работы на Монтгомери. — Она сдала тебя с потрохами. Тебя и твоих дружков. Почему им все сошло с рук, ведь у полиции появилось мертвое дело. И кто знает, сколько ещё таких дел? — Такой бизнес не строится на пустом месте. Всегда есть кто-то сверху, кто будет прикрывать. Угон машин в таких объёмах не остался бы для копов незамеченным. Но они почему-то особо ничего не предпринимали, чтобы помочь потерпевшим. Понимаешь, о чем я? И дела об угонах никогда не объединяли в общую группу, разве не удивительно? Это принцип домино: когда кто-то падает — непременно тянет за собой всех остальных. Они не могли допустить, чтобы один из них оказался за решеткой: там работает уже совершенно другая система, другие силы, и ты заговоришь, хочется тебе того или нет. У меня привод только за хранение запрещённых веществ, про тачки нигде ни слова. Короче, за меня даже залог не потребовалось вносить. Все проблемы достались Эли насколько я знаю. — Чем именно ты занимался в этой … банде? Я не сильна в криминальных терминах. — Это все больше смахивает на допрос, малыш, — без тени иронии произнёс он. — Нам поступал заказ — мы подыскивали тачку, вскрывали и угоняли ее, перекрашивали, если нас просили. Оставляли в определённом месте, получали за неё деньги, а дальше не наше дело. Но, вроде, все это добро почти всегда уезжало через границу. — А где был ты, когда с ней это случилось? — Хочешь знать, не было ли меня среди «грабителей»? Нет, не было. Я хоть и сволочь, но ее любил. Логично ведь, что когда возвращаешься домой и не обнаруживаешь свою дурь — пойдёшь на улицу и купишь сколько сможешь, а потом обдолбаешься где-нибудь в укромном местечке. Но я и этого не успел сделать, просто не нашёл. — На чем ты сидел? — Бутераты, крэк, фенциклидин, кокаин — всё, что могли достать. Кислота — реже, так как это требует времени, а выпадать из процесса было особо некогда. Думаю, трава и таблетки в представлении не нуждаются. Мы смешивали всё подряд. Под запретом были инъекции; если ширнулся хоть раз — вылетаешь без права вернуться. На теле не должно быть никаких следов. А ещё героин. Я знал парней, которые попробовав раз — пропадали навсегда. Их личность стиралась и заменялась новой, бессильной перед своей зависимостью и готовой ради новой дозы на абсолютно любые преступления. И тогда я решил, что с этим видом кайфа мне не по пути. После случившегося Джаред поставил мне условие: я должен уехать и завязать с наркотиками и криминалом, или я могу продолжать, но тогда больше не появляться в их с мамой жизни. После того, как я пришёл в себя и увидел, что сделали с Эли, выбор был очевиден. Повисло молчание. Тяжелое, едкое молчание. Оно забиралось в ноздри, парализуя дыхательную систему, заставляло цепенеть. Я не знала что сказать, и надо ли вообще что-то говорить. Слушать тоже было невозможно. — Я любил ее. Это единственная девушка до тебя, которую я любил. Да не смотри на меня так! — откуда-то в его голосе сейчас появилась твёрдость, раздражение и непонимание, какого черта я вообще от него хочу. — Как будто у тебя такого не было, будто бы ты никого и никогда не любила ни до, ни после меня. Я уставилась на него, скрестив руки на груди. — О, черт… Серьезно? — по его лицу скользнуло подобие улыбки впервые с момента нашей встречи сегодня днём. — Как так вышло, что я выгляжу точь в точь как единственная девушка, которую ты любил до меня? — Это вышло абсолютно случайно, клянусь, — Шенн предпринял попытку оправдаться, подняв на меня свой честный взгляд, но это не сработало. — Я должна была понять, что ты не мог просто так обратить внимание на такую, как я. Чтобы взрослый парень связался со школьницей — должны быть очень веские причины. Например, психологическая травма, или еще что-нибудь. Так, наверное, маньяк выбирает своих жертв — по типажу. — Ты несёшь чушь, Джейн, — он отмахнулся, начиная раздражаться. — Скажешь, это не так? — Хорошо, может, ты и похожа на неё, может, поэтому я и обратил на тебя внимание. Но ты — не она, Джейн, и я понял это сразу, как только ты заговорила со мной. Я буквально дар речи потерял, когда увидел тебя, но чтобы понять, как сильно вы отличаетесь — понадобилась всего одна минута. Желание быть с тобой было выше всякого здравого смысла. — Хочешь сказать, глядя на меня — никогда не представлял ее? — но я все не унималась, продолжая проворачивать острие ножа в открытой ране. Вот только в чьей? — Слушай, к чему это всё? Кому ты пытаешься сделать больно? Потому что влезая все глубже с этими дурацкими расспросами ты … Да я не знаю, ты как будто пытаешься убедить себя, что никогда ничего не значила для меня. — Я просто пытаюсь понять, что настоящее, а что нет, Шеннон. Оказалось, что я просто чья-то копия, понимаешь? — Господи, как мне доказать, что ты ошибаешься? — тут он уже взорвался, вскочил из-за стола и заходил по кухне взад-вперёд как тигр в клетке, хватается за голову, трёт глаза, разминает кулаки. Мне становится страшно, и я вжимаюсь в стул как могу, а ведь мы ещё даже не подошли к главному. — Знаешь что самое паршивое? Я была готова оставить всё ради тебя: завязать с работой и тихонько сидеть дома с твоим ребёнком, или детьми, это как получилось бы. Может, это не на сто процентов то, чего хотела я, но со мной всегда так: пока не попробую — не узнаю. И мне было достаточно того, что это нужно тебе, Шеннон. А ты… ты себе не изменял. Черт, я стараюсь, глотаю витамины горстями, пью исключительно воду, с сигаретами завязала. Но тебе же… черт, ты давно развязал? Как же это не приходило мне в голову? Может, выкидыши — вовсе не моя вина, может, это из-за тебя, из-за того, что ты куришь и нюхаешь всё, что попадается под руку? — Что ты сказала? — он замер, окаменел прямо на моих глазах, и я поняла, что цель достигнута: я смогу его добить. — М-м-м… был ещё один. Где-то через год после… ну, первого. Не знаю даже как это назвать. Я сделала тест в первый день задержки, утром третьего пошли месячные, а вечером ты вернулся из тура, — говоря все это, я старалась придать голосу нейтральную интонацию, но получалось отвратительно: я вся дрожала. — Почему не сказала? — Чтобы ты ещё раз убедился, что я бракованная? Мне было нелегко, а ещё и тебя грузить я просто не стала. Решила, что в этот раз справлюсь сама. — Мне жаль, — Шеннон оторвал ладони от лица и посмотрел на меня. Его глаза покраснели ещё сильнее. — Я не знаю что сказать. — О, не надо слов. Твои поступки сказали всё за тебя. Ты пустил наш брак по ноздре, Шеннон. Мы смотрели друг на друга, не произнося ни звука. Он, убитый моими последними словами, вглядывался в мое лицо, возможно, в надежде там что-то отыскать. Что-то, чего уже нет и никогда не будет: безграничной веры ему и в него, в нас. — Что ещё ты хотела знать, когда говорила про несколько вопросов? — он снова тянется к сигаретной пачке, я перехватываю ее быстрее и выуживаю для него сигарету — чисто на уровне рефлексов улавливать его желания и опережать их. — Я на сто процентов уверена в этом, но все же: ты трахал Еву? — Нет. Я никогда не трахал Еву. Ни ее, ни кого-либо еще, находясь в отношениях с тобой, — тихо проговорил он, для большей надежности не сводя с меня взгляд. — Тогда как она оказалась у тебя в машине среди ночи? Я нашла ее волос, так что не прикидывайся святой невинностью. А то меня сейчас стошнит. Он шумно выдохнул, и я поняла, что этот новый виток истории будет не менее увлекательным, чем предыдущий: — У эскортниц, состоящих в одном конкретном агенстве, самый чистый кокс в городе, — ответил Шеннон, усмехнувшись так, будто мне это должно быть хорошо известно, — она мой дилер, если проще. Пистолет, кстати, тоже не мой. Когда нас остановил патруль, эта идиотка не придумала ничего лучше, чем сунуть его и оставшуюся у неё дурь под пассажирское сиденье. Она думала, мне ничего не будет, да и что машину могут обыскать, она своими птичьими мозгами не догадалась. — Мне сложно в это поверить, Шеннон. Даже если ты поклянёшься всем что у тебя есть, что так оно и было, и ты никогда не изменял мне — я все равно никогда не поверю в это на все сто. А вообще, будем честны, я никогда и не верила. Если бы это был первый такой эпизод, может быть, твои слова сейчас и имели какую-то силу, но зная твоё пристрастие к легкодоступным блондинкам — я никогда не смогу верить тебе. — Сложно тебя в этом винить, — согласился он. — Ладно. С этим ясно. Как давно ты развязал? — Год, может, больше — регулярно. Ещё раньше — эпизодами, пока мы были в разъездах. Мне осталось только рассмеяться в голос от собственной глупости: — Черт, как я могла не заметить? — Ты работала как сумасшедшая, а количество недель в году, что мы провели вместе, можно по пальцам одной руки пересчитать. — Ну а Джаред? Он что, ослеп? Он ведь первый должен был понять, что к чему. — Он задавал мне вопросы в лоб, но я всегда все отрицал, и он ни разу не смог поймать меня с поличным, хотя очень старался. Но он, конечно, все понимал. — Это какой-то пиздец, Шеннон, правда. Я не могу поверить, что была настолько глупа, что не заметила такой очевидной вещи. Да уж, просто, блять, нет слов. Честно, известие об измене я приняла бы менее болезненно, чем вот это. И это тот же Шеннон, что спасал от зависимости меня, тот же, что помогал мне избавиться от проблем с алкоголем. У меня просто в голове не укладывается. По правде говоря я, наверное, просто не хотела ничего замечать. Мы ведь даже никогда не говорили всерьёз о его прошлом до этого самого момента. Я говорила себе: ну да, я знаю, что он сидел на чём-то, но это было так давно, и он точно знает чем это может обернуться, так что все под контролем. А по факту, я не знала ничего. Джаред, когда я затрагивала эту тему, неопределённо пожимал плечами, уходил от ответа, не сказав ни слова по существу. Единственный раз, когда мне довелось познакомиться с темной стороной Шеннона, вышел случайно. Джаред никогда бы не позвонил и не попросил забрать брата из того клуба в Нью-Йорке, если бы у него был выбор. Я на собственной шкуре знала, что кокс — это прямая дорога к безумию и смерти. Но это осознание, естественно, пришло потом, когда волшебный порошок отобрали. Какими бы прекрасными ни были ощущения от приема дозы — эйфория рассеивалась, и накрывало настолько же убийственное и разрушительное кокаиновое похмелье. Почему-то я была уверена, что и Шеннон это знает, потому и помогает мне цепляться зубами за шанс вернуться к нормальной жизни, пока ещё не поздно. Я думала, что у него все под контролем, а значит, можно просто расслабиться и жить так, будто зависимости никогда не существовало. Пройденный этап, закрытая книга. Но он, очевидно, утратил контроль очень давно. — Когда ты была чертовой наркоманкой — я держал тебя за руку, пока не стало легче, — припомнил он с какой-то досадой в голосе. — Я хотела измениться! И я менялась ради того, что видела у тебя во взгляде: я была нужна. Я так редко была нужна кому-то такой, какая есть, и чувство собственной значимости для любимого человека придало мне невероятных сил, и я изменилась. Но ты не хочешь меняться. Мне давно пора было отделаться от иллюзии, что я та женщина, рядом с которой тебе будет легче справляться. Моей любви оказалось мало для этого. — Ты просто не понимаешь, о чем говоришь. Это сидит вот здесь, — он приставил пальцы к виску, имитируя выстрел, — и это уже ничем оттуда не вытащить. Оно сильнее всего — даже самого лучшего, что у тебя есть. Твоей вины в этом нет. Наоборот, я бы сказал, если бы не ты — со мной случилось бы что-то плохое уже очень давно. — Я не понимаю зачем? Чего тебе не хватало, скажи? Потому что я чувствую, что тоже ответственна за это, понимаешь? Ты ведь мог попросить меня о помощи в любой момент, но ты не сделал этого. Почему? Слёзы хлынули ручьём, и я не понимала, откуда они берутся. Я считала, что там, в гостиной, уже выплакала весь запас на годы вперёд. Я не понимала, откуда эта разрывающая боль в области сердца, если уже твердо решила, что там ничего не осталось. Что тогда там болит? — Джейн, малыш, — он потянулся через стол, притянул меня к себе, и поцеловал в заплаканную щеку. Мне хотелось броситься в его объятия, найти в них утешения, забыть обо всем этом и жить дальше. Но это просто нереально. — Невозможно жить и работать на пределе возможностей и не использовать допинг, чем бы он ни был. Я сделал неправильный выбор, и теперь ты расплачиваешься вместе со мной. Этого я не хотел, — Шенн убрал волосы мне за ухо, стер с лица слёзы, но в этом не было абсолютно никакого толка, потому что я продолжала бесшумно рыдать, прикрыв рот ладонью. Думаю, мы оба понимали, что это конец. Только я уже прожила первые стадии принятия на прошлой неделе, и сейчас ощущала себя где-то между торгом и депрессией, а Шенн ещё находился на этапе отрицания. Он сам пока не понимал, но где-то в глубине души уже чувствовал это. — Не знаю, ну, позвони Кидису, спроси что к чему, как это делается. Может, сходишь с ним на йогу, или куда он там ходил, чтобы не сторчаться? Он ведь как-то завязал. Завязал же? — Завязал, — повторил Шеннон с улыбкой. — Если ты будешь рядом, думаю, я смогу все что угодно. — Шенн, нет … я так не могу. С трудом поднявшись из-за стола, я вытерла слёзы и, продолжая всхлипывать и ссылаясь на мигрень, сказала, что пойду наверх. Но перед этим заглянула в гостиную, припомнив оставленный там виски. Он уже остыл, и оттого обжигал сильнее. По телу разлилось умиротворяющее тепло, даря ложную надежду на лучшее. На самом деле я просто хотела остаться одна, немного упорядочить в голове сказанное, а потом объявить о своём решении. Я уже и думать забыла о Джо, и что хотела выложить всё Шеннону прямо с порога, но так и не придумала как к этому подступиться. И когда я была уверена, что освободилась от тяжелого виноватого взгляда зелёных глаз, хотя бы на время скрылась от необходимости порвать с ним, Шеннон с присущей ему бесцеремонностью ловит меня у лестницы, сгребает в охапку, как зверь добычу, и тащит обратно в гостиную. Он целовал меня и прижимал к себе так крепко, что с этим просто невозможно было что-то сделать, и я все повторяла и повторяла, что не могу, не хочу, что я не буду. Я умоляла его остановиться, а он не сдавался и продолжал, пока я не потеряла всякую власть над своим телом, и вместо того, чтобы собрать всю волю, что у меня осталась, и оттолкнуть его — позволила возбуждению накрыть меня, и помогла раздеть себя, затем его. Но продолжала повторять, как сломанная кукла: «Шеннон, я не могу». — Я люблю тебя, слышишь? Я люблю только тебя, — задыхаясь, он делал короткие перерывы на эти фразы, отстраняясь от меня, затем с новыми силами продолжал целовать меня в шею, грудь, живот. Его пальцы сомкнулись на моей талии стальной хваткой, но в этом не было уже никакой необходимости: я никуда не бежала. Мне хотелось кричать, что я знаю это, знаю! Но вместо этого продолжала всхлипывать, так и не сказав ни слова. Сдалась. У меня был выбор, и сделала я его сознательно: я этого хотела. И несмотря на всю абсурдность ситуации и противоречие моим же собственным принципам, я была счастлива, ведь это значило, что я ещё могу чувствовать, могу окунаться в желание с головой и получать от секса всё, чего хочу. Значит, Джо задел меня куда меньше, чем я изначально думала. Его удар прошёл по касательной и ранил неглубоко, не повредив мою сущность. Где-то на краю сознания зародилась мысль, что история повторяется: семнадцать лет назад я досталась Шеннону такая же разбитая играми бывшего, и сейчас, как и тогда, он сам того не зная собирает меня из кусочков в целое, живое. Показывает, что меня можно любить, не только использовать. Я приняла антидот, и была безумно этому рада. Это сумасшествие закончилось глубокой ночью. Мне нужен был перерыв на еду и сигареты. Как-то совершенно случайно мы вспомнили, что за весь день выпили только по две чашки кофе. — Всё что есть, — он вручил мне миску с молоком и медовыми колечками. — Ещё я видел банку консервированной фасоли. — Фу, — и я стала быстро поглощать колечки, пока они не успели намокнуть. Гостиная наполнилась интенсивным хрустом. Я попросила добавки, Шенн насыпал из коробки от души. Он ушел обратно в кухню со своей миской в руках, а вернулся с пачкой Dunhill. Закурил, придвинув к себе стакан из-под виски, используя его как пепельницу. Мы сидели на диване в одном белье, касаясь друг друга бедрами, но каждый был занят своим делом, погружён в свои мысли, мы как будто были не здесь. Меня затрясло мелкой дрожью, и Лето, почувствовав это, решил, что я замёрзла, и накинул мне на плечи мягкий белый плед. Но меня колотило от того, что про себя я повторяла одну единственную фразу: «это в последний раз», — и не знала, как открыть рот и сказать это вслух. — Я ударю его при встрече, клянусь, — сказал Шеннон с ухмылкой. — Кого? — я подняла на него взгляд, с ужасом понимая, что я ведь даже не знаю, что именно рассказал ему Джей, может, он уже знает … — Джареда. Мы договорились, что никогда не будем вспоминать то время и Эли, что бы ни случилось, — он сделал затяжку, выпустил из лёгких дым и прикрыл воспалённые глаза. — Это не Джаред. Шеннон вопросительно уставился на меня, ожидая объяснений. — Так вышло, что единственным парнем, с которым я спала до тебя — был нынешний окружной прокурор. И тут до него дошло. Он понял всё сам: как с него сняли серьёзные обвинения, и почему я пряталась от него столько времени, и даже за что брат съездил ему по лицу. Я думаю, он так же вспомнил и мой рассказ о нездоровых отношениях с бывшим, и то, как меня трясло ещё какое-то время, когда мы занимались любовью, пока я не поняла, что Шеннон — это другое, и можно расслабиться и не ждать, что тебе сделают больно. — Нет, — прорычал он. Шеннон сжал челюсти так сильно, что я видела, как под кожей заходили желваки, а глаза стали такими чёрными и пустыми. — Скажи, что ты не спала с ним. Он ждал ответа, а я только сильнее куталась в плед, сама не знаю зачем, как будто хотела спрятаться под ним: — Сложно спать, когда у тебя на шее затягивают ремень от Gucci.