Чистая нота

Однако ничего нового не происходило, и ужас Мелькора в конце концов притупился. Такое случается. Мелькор знал об этом из опыта с Воплощенными, и всегда заботился, чтобы у них вовремя появлялись свежие причины для ужаса. Валар, как видно, не стали утруждать себя этим. Или вовсе забыли о Мелькоре. Тем хуже для них. Пусть они не помнят о нем. Пусть он не может дотянуться до них сейчас. Не может отсюда влиять на Арду. Но там растворено уже достаточно его мощи, самой его сущности, и однажды, когда силы его восстановятся — а он давно чувствует, как они очень медленно, но несомненно прибывают — он вернется в Эа как властелин и победитель, который без пощады растопчет своих врагов и будет, наконец, без помех владеть миром... — Нет, — громко произнес спокойный и ясный голос. Голос, который невозможно было не узнать, хотя Мелькор не слышал его с тех пор, как покинул Залы Безвременья. И сейчас не мог его слышать, это только... показалось. И видеть тоже не мог. Но видел. Видел, как Эру приближается к нему, шагая по Пустоте, словно по ровной широкой дороге. И тут Мелькор понял, что все его страхи до этого были смешны, потому что настоящий ужас начинается сейчас. Он не знал, не мог представить и не хотел представлять, что случится, если Эру окажется совсем рядом с ним, знал только, что ни в коем случае не должен этого допустить. Бежать! Немедленно бежать, спрятаться... Но это Пустота, здесь негде... а он привязан к Арде... Арда! Конечно! Туда Эру не войдет, не захочет разрушить ее. Мелькор бросился к Вратам Ночи, дернул створки изо всех сил, но те не подались. Тогда он закричал мысленно: "Впустите меня! Сейчас же впустите! Здесь..." Он замолчал на мгновение. Нельзя говорить, что здесь Эру, они еще, пожалуй, обрадуются, а уж помогать-то точно не станут. "... чудовище. Здесь чудовище! Оно... Оно пожрет меня! Спасите!!! На помощь! Вы слышите?!" Врата не открывались. А Эру, между тем, подошел уже совсем близко. — Ты лжешь, Мелькор, и сейчас они слышат именно это, — сказал он. — Никто не поверит и не откроет. Никто не помешает нашему разговору. Разговору? Мелькор скорчился, прижавшись к Вратам... снова. Как будто это могло помочь. Но он все еще чувствовал на себе взгляд Эру. И от этого хотелось завыть, но не было голоса... — А ведь когда-то я дал тебе доблесть, Мелькор, — произнес Эру. — Где же она теперь. Где все, что я подарил тебе, Мелькор. В его словах не слышалось вопроса. Впрочем, Мелькор все равно не сумел бы ответить. — Ты мог умножить достоинства, которые были у тебя. Возвыситься духом, возрасти в мудрости и опыте, — продолжал Эру. — Но выбрал разрушить все. Тебя уже почти не осталось. О чем он говорит? Зачем он говорит? Зачем он смотрит? Мелькор сжался еще больше, хотя, казалось, больше уже некуда. — Когда-то ты встречал мой взгляд с радостью, а я был счастлив видеть тебя, — произнес тем временем Эру. Он отвечал на мысли Мелькора, хотя те не были мысленной речью. Радость... Мелькор не помнил радости. Он помнил, как чувствовал себя под взглядом Эру ничтожным и жалким глупцом тогда, после Великого Хора. Ничего не изменилось с тех пор. — Изменилось. Тогда это не было правдой, — сказал Эру. У него был странный тон: сострадательный и беспощадный одновременно. Невозможный. — Я Илуватар, — напомнил Эру. — Милосердие — это я, истина — это я, справедливость — тоже я. Опять он говорил все то же, что и тогда. Вот сейчас он скажет, что и Мелькор — это тоже он, и все, что сделал Мелькор, сделано по его воле и к его славе. — Нет, — ответил Эру. — Ты — это ты. А все, что ты сделал, — к моей славе, но не по моей воле. Ты сам выбрал свой путь. Ты мог бы выбрать другой. И история мира была бы иной. Твоя история была бы иной. Твоя сила не стала бы ядом, отравляющим все живое, ты сам не стал бы ужасом, от которого нужно избавиться, ради того, чтобы все остальное могло жить. Вот значит, кем считает его Эру. Неожиданно это придало Мелькору немного смелости, и он ответил с чем-то пусть отдаленно, но похожим на вызов: "Они не смогли совсем избавиться от меня! Моя сила все еще в Арде, и я связан с ней!" — Сейчас да, — спокойно ответил Эру. — Пока глубоко в тебе еще теплится та искра моей мысли, которая дала тебе жизнь. Но если ты снова попытаешься пойти войной на своих сородичей и на моих детей, ты разрушишь и это, последнее, что еще осталось от тебя. Ты исчезнешь совершенно. Мир будет разрушен и создан вновь, и никакого твоего следа не будет в нем. Это не могло быть правдой! Эру просто пугает его. Пугает... он не станет верить. Но сила слов оказалась такой, что не верить было невозможно. Ужас снова лишил Мелькора разума, как перед развоплощением, больше, чем перед развоплощением... Он совершенно забыл себя... А потом вдруг ему стало совсем спокойно. Так, словно кто-то... обнял его. Обнял? Эру? Нет, не обнял. Только коснулся рукой. Слегка. Мелькор дернулся прочь. Эру не мешал ему сделать это. Ужас не вернулся, и мысли остались ясными, только сделалось вдруг очень холодно. Но прижаться снова к руке Эру уже нельзя было. "Зачем ты пришел ко мне? Зачем говоришь со мной?" — спросил Мелькор. — Мир будет очищен от яда, который ты разлил в нем, — ответил Эру. — Очищен с тобой или без тебя. Для мира это всего лишь разные пути к гармонии. Для тебя разница между бытием и исчезновением. "Для чего я нужен тебе?" — снова спросил Мелькор. — Ни для чего, — ответил Эру. — Нет ничего, что не могло бы быть сделано без тебя. Но я помню, каким ты был, Мелькор, помню, каким ты мог быть. И я не хочу тебя терять. "Я не так глуп, чтобы поверить в это, — ответил Мелькор. — Почему бы ты вдруг захотел спасти именно меня, а не кого-то другого". — Никого другого я и не потеряю, — сказал Эру. — Все однажды вспомнят имя мое и откроют свою душу для меня, и придут ко мне, и будут со мной. Все, Мелькор, даже айнур, которых ты обольстил, даже те мои дети, которых ты извратил. Только себе ты сумел навредить столь глубоко, что твоя искра может погаснуть, твой голос умолкнуть навсегда. Не торжеством, слабой тенью торжества, мелькнула мысль, что ему, Мелькору, все же удалось совершить нечто такое, чего Эру от него не ожидал. Крикнуть бы сейчас:"Пусть так! Пусть я исчезну, но исчезну свободным!" Но он не хотел исчезать свободным. Он вообще не хотел исчезать. "Я не хочу исчезать", — сказал он.