У тебя за плечом

*** Бильбо спустился с холма и теперь шёл по простиравшемуся во все стороны странному лесу, между старых сосен с перекрученными временем стволами – таких высоких, что, казалось, их иссохшие ветви достают до неба. Вокруг его лодыжек бледными змеями обвивался туман. Его холодный влажный покров прятал под собой землю, и Бильбо то и дело спотыкался о скрытые им крупные камни, или о корни деревьев, что, словно старческие узловатые пальцы, тянулись из сухой неприветливой земли. Иногда ему чудились чьи-то неясные тени за стволами. Они медленно и бесцельно бродили туда и сюда, но ни одна из них не приближалась и ничем не показывала, что видит его. Лишь когда он достиг пологой возвышенности на подступах к горе, некоторые из них, храня бесстрастное выражение лиц, обернулись ему вслед. Они как будто удивлялись про себя, что он здесь делает. В самом деле, что он здесь делает? Но как только эта мысль начала мучить его, он снова вспомнил лицо Торина, застывшее и запятнанное кровью. Вспомнил слабые удары собственного пульса в кончиках пальцев, давшие ему мгновение надежды, когда он пытался расслышать биение жизни, сомкнув пальцы на запястье Торина. Вспомнил его закрытые глаза, которые уже не откроются вновь. Подъём становился всё круче, тропа – извилистей, и Бильбо почувствовал, что от усилия капельки пота набухают у него на лбу. Вскоре он вышел к пересохшему руслу реки, усеянному осколками камней и сломанных веток. Острые края ранили ему ступни, пятная кровью каменистую почву за ним. Один раз он оглянулся и увидел, что тени душ слетаются на эти пятна, ярко алеющие на фоне окружающего выцветше-серого пейзажа. Больше он не оборачивался. Лес не был похож на Лихолесье, не был таким густым и диким – но беспокоящее, неприятное чувство, вызываемое им, было в точности как то, что Бильбо некогда испытал там. Бильбо не удавалось прогнать от себя эту мысль. Большие, неподвижно глядящие глаза, укрывшиеся за чёрными стволами Лихолесья, придвигающиеся всё ближе в давящей темноте. Клейкие нити паутины, липнущие к одежде, гниющие листья под босыми ступнями. Они старались идти ближе друг к другу, и, день ото дня, тишина становилась всё осязаемее. Один раз он заметил, как Фили и Кили держатся за руки с выражением детского безотчётного страха на лицах, а однажды ночью видел, что Двалин, повернувшись во сне, вжался лицом в спину Нори – неустрашимый в бою несгибаемый воин отчаянно искал хоть какой-нибудь поддержки. В другой раз, тоже ночью – беспросветно чёрной, лишённой мерцающих огоньков звёзд в вышине и бледного света луны – Торин и Бильбо вдвоём бодрствовали, неся стражу. Они молча сидели рядом, так что их плечи соприкасались, и слабого ощущения тепла, исходящего от другого, было достаточно, чтобы почувствовать себя не таким одиноким в окружившей их тяжёлой густой тьме. Той ночью, слушая голос Торина, начавшего тихо напевать что-то, он ощутил эту боль в груди, боль, которую не думал испытать когда-либо – что несёт с собой любовь, и желание принадлежать, и надежду, ту, что нашёптывает мечты о жизни, ждущей впереди и о тех путях, что предстоит пройти вдвоём. Мотив песни был ему незнаком, но он всё равно чувствовал, что знает её, где-то глубоко внутри, в той неведомой доселе части себя, которая ждала наступления этой ночи, чтобы раскрыться ему. Торин и сам был прежде незнакомой ему песней. А теперь Бильбо с трепетом понял, что уже не сможет забыть её мотив. - Торин? – прошептал он, обращаясь к темноте. - Я здесь, - последовал тихий ответ. И тогда то, что спало, словно угли, подёрнутые пеплом, у него в сердце, вспыхнуло ярким пламенем. Но сейчас, в этом странном неприютном месте, неоткуда было найти тепла и поддержки, и Бильбо просто шёл и шёл вперёд. Высохшее русло становилось всё у́же и извилистее, ведя его вверх по склону горы. Деревья вокруг поредели, но, хотя он и поднимался всё выше, не удавалось разглядеть ничего, кроме мутно-серой пелены тумана. Воздух был холодным и свежим. Всё окутывала тишина, не доносилось ни голосов птиц, ни слабого вздоха ветерка. В конце концов, русло вывело его к зияющему устью пещеры, просторной и глубокой, со сводами, причудливо вырубленными в каменном склоне. Резкие угловатые формы и витые колонны не были творением одних лишь сил природы – но также не были они и делом смертных рук. Нет, - с необычайной ясностью понял Бильбо, - эти колонны и своды были врезаны в скалу мастерством тех непостижимых сил, что выше и могущественней смертных. На обломке скалы у входа в пещеру сидела его мать. У Бильбо заболело сердце. Непрошенным явилось воспоминание о той зиме, когда она умерла. О том, как он, впервые в жизни оставшись в одиночестве у себя в доме, старался привыкнуть к скрипу досок по ночам, к пустоте комнат, к холоду, просачивающемуся через каминную трубу – и к тому, что никто больше любящей рукой не накинет на него одеяло и не уговорит надеть тёплую безрукавку. Бильбо смотрел на мать, и боль сжимала сердце так же сильно, как тогда. Её красивое лицо лучилось теплом – и всё же, была в её чертах некая особая неподвижность. Она поудобнее уселась на камне и, затянувшись трубкой, выдохнула облачко дыма. Белые завитки игриво завихрились, представая в прихотливых образах – то распластавшегося в беге варга, то танцующей птицы. - Я скучала по тебе, сынок, - сказала она. В её голосе была колыбельная, спетая прозрачным летним вечером, и мальчишеские светлые сны в тепле пуховой постели, ясный луч утренней зари и имена звёзд, что придумываешь подростком, лёжа в ночной темноте на крыше норы. В нём было уютное потрескивание огня в очаге и запах только что испечённого хлеба. Вкус черничного сока на кончиках пальцев, ощутимый ещё долго после того, как вернёшься из леса с лукошком ягод, и марево над сжатой нивой осенним полднем. Ласка ароматной воды в банный день, когда мама мыла ему волосы травяным мылом. В её голосе были все её сказки, и вся её любовь, и радость, когда она звала его по имени. И на какой-то миг Бильбо больше всего на свете захотелось прильнуть к ней, свернуться калачиком у неё под боком, положить голову на мягкие колени – и плакать, плакать, выплакать до дна всё своё горе. Всё то, ради чего он, полный надежд, выбежал из дома долгие месяцы назад – в поход, пообещавший увлекательное приключение, а обернувшийся холодом смерти, безжалостной песней клинков и стонами умирающих на обагрённом кровью поле битвы. - Не входи туда. Останься здесь со мной. Бильбо шагнул вперёд. - Но я должен войти, - ответил он. Убеждённость в его голосе слабела и таяла. – Я должен спасти Торина. - Зачем? – спросила она. – Для чего тебе спасать его? Ты не найдёшь радости, живя в холодной горе, не найдёшь любви на далёком востоке. Твоё место рядом с твоей семьёй, в Шире, там, где солнце светит ясно, а цветы распускаются в изумрудной траве у ног. Бильбо замер. Его мать – та, что казалась его матерью – чуть выпрямилась сидя, и он вдруг заметил, что её образ как бы… лишён окончательной формы, что он колеблется по краям, как будто сквозь толщу воды, и удерживается вместе только силой её воли. - Но мы не в Шире, - хрипло выговорил он. – А моя матушка умерла. Струйка дыма, поднимавшаяся из её трубки, истончалась. Угольки в чашечке начали гаснуть. - А вы – всего лишь мираж и тень её настоящей, - продолжал Бильбо, исполняясь уверенности. – Её смелости хватило бы на нас обоих и ещё осталось с избытком! Она нипочём не стала бы уговаривать меня не делать того, что я должен. Тень, которая не была его матерью, замерцала и начала расплываться. Бильбо собрался с духом, не обращая внимания на вновь ожившую боль в груди – и, миновав её, вошёл в пещеру.