Спаси меня

Иван вышел из машины, услужливо открыл дверь для Артура, привычно цепким взглядом охватывая улицу, выпустил банкира из салона навстречу второму из особняков директора банка, обнесенного надежной каменной стеной. Тот прошел мимо комиссара, задирая голову, будто бы надменно – еще бы, сам королевской полиции комиссар у него в телохранителях - на самом деле, чтобы видеть окна второго этажа и две фигуры в них. Впрочем, фигуры тут же скрылись вглубине комнаты, поспешив задернуть богатые шелковые шторы, даже не соизволив помахать хозяину дома. Из трубы над домом шел густой дым, напоминая своей черной густотой тусклую беззвездную ночь, распростершуюся прямо над Ситадэл-стрит, дом 8/2. Брагинский решительным шагом направился к двери, банкир, со всех сторон окруженный полицейскими, последовал за ним, с непривычки такого сопровождения путаясь в собственных ногах. Впереди себя вместо дороги он видел только черную форму полицейских, а потому терял всякое ощущение того, где находится, стараясь несильно вертеть головой между шей охраны, чтобы не выглядеть глупо. Впрочем, его все равно никто не видел за надежными человеческими щитами. - Постойте, господин комиссар, - позвал Керкланд, но полицейский не услышал. Видимо, его незаметно для банкира позвали, он тут же оказался рядом, плечом разрезая черное море людей. - Слушаю, - кивнул он, зачем-то пробежавшись внимательными – проверяющими? - глазами по спокойным лицам полицейских. - На этих воротах сложный механизм, который приводят в движение шестеренки, которые скрыты внутри… Банкир не договорил. Благодатную почти что тишину нарушило характерное разъяренное шипение пара, к которому тут же присоединился тусклый визг вряд ли смазанных за последние пару месяцев шестерней. Ворота распахнулись навстречу посетителям, а за ними стоял надменный мужчина средних лет с длинным лицом, презрительным разрезом рта и серыми глазами-льдинками. Как оказалось, это делегацию полицейских встречал дворецкий банкира, углядев хозяина дома лишь каким-то чудом среди толпы служителей порядка, он все же одарил их скупой, в некоторой мере даже снисходительной улыбкой, манерным жестом приглашая дорогих гостей войти на частную территорию. Брагинский отвернулся от Артура, как ему показалось, излишне резко и, возможно, недовольно, и первый заторопился к двери. Дворецкий пропустил его с почтительным кивком лысеющей головы, на остальных полицейских он смотрел с непонятным Керкланду гордым превосходством. Керкланд краем глаза уловил, как Иван едва заметно дернул ртом, видимо, ему не очень нравились слуги гораздо более манерные и презрительные, чем хозяева. Дворецкий засуетился, усиленно закивал головой при виде хозяина дома, поспешил закрыть за гостями двери, несколькими точными щелчками, где нужно, заставляя механизм снова шипеть и гневно отплевываться паром. Комиссар широким шагом подошел к двери дома, даже не глядя по сторонам – конечно, какая опасность может таиться здесь, усмехнулся мысленно банкир - не дожидаясь помощи дворецкого, постучал в массивную дубовую дверь. Пока ему открывали, он склонился к ближайшему полицейскому и что-то шепнул ему на ухо, тот быстро передал шепоток товарищам, оградив самым тихим шепотом недовольного Керкланда от знания предмета. Дверь открыл лакей с почти как у дворецкого надменным лицом и почтительным поклоном, молчаливо пропустил гостей внутрь, сверкая глазами не то зло, не то испуганно, хозяин дома не разобрал из-за плеча одного из правохранителей, которое на несколько мгновений закрыло весь обзор. Зато Артур разобрал радостный писк-визг-крик красавицы-жены, которая тут же ринулась к мужу, осторожно, мягко, насколько позволяли ей ее взволнованность и заметный уже животик, как отчего-то показалось Артуру, с наигранной радостью, и сдержанную улыбку старшего сына, которому, как и мачехе, не позволили приблизиться к потерпевшему. Альфред лишь сделал пару шагов навстречу отцу и замер с напряженной, непонимающей улыбкой на губах, наткнувшись на предупреждающую стену полицейских. – Здравствуйте, Вы Альфред? – Глубокий голос комиссара разнесся по прихожей, а Керкланд с некоторой дрожью приметил, что его сын лишь только сейчас обратил внимание на фигуру в желтом пальто. Неужели громадный Иван может быть совсем незаметен, или это у его сына проблемы со зрением? Как только это все закончится, решил для себя банкир, нужно немедленно сводить старшего к докторам, эта нехорошая назойливая мысль в голове не обещала ничего хорошего. – А я полагаю, Вы господин комиссар королевской полиции Иван Брагинский? – Широко, еще шире прежнего, улыбнулся старший сын, протягивая полицейскому руку для пожатия. Тот крепко сжал ее в своей большой ладони и без предисловий перешел к делу. - Где мой второй сын? – С внезапной подкатившей к сердцу тревогой спросил-выдавил из себя директор банка, лихорадочно цепляясь взором за то, что еще оставалось в его и без того небольшом поле зрения. - Мэтью здесь, отец, - махнул рукой старший в угол комнаты, где и в самом деле обнаружился младший Керкланд. Мэтью, как оказалось, все это время безразлично сидел в кресле, сложив ногу на ногу, слепо уставившись в газету. Он наконец повернул лицо к пришедшим и нерешительно, оторопело кивнул, а глаза его влажно блеснули раньше, чем он успел отвернуться в свою эту дрожащую в пальцах бумажку – он плакал. - Я рад, что ты жив, о-отец, - с большими перерывами на вздохи между словами произнес Мэтью из-за хлипкой стены газеты. Артур был благодарен ему за эти слова. Единственный его сын, который, наверное, любил его по-настоящему, а не ради наследства. Керкланд задумался, совершенно не к месту, кому же из братьев он завещает свое дело – старшему, уверенному, боевому, но, похоже, совершенно равнодушному к отцу, или младшему, заботливому и чуткому, но хлипкому, как ветка на ветру? Или в самом деле, неродившемуся еще Джеймсу, как и обещал? От тяжелых мыслей Керкланда отвлек глубокий голос Брагинского. – Верно полагаете. – Кинвул Иван, видимо, сочтя, что момент после долгой паузы самый удачный. – Разрешите мне задать Вам парочку несложных вопросов, я Вас надолго не задержу. – Раньше, чем услышать согласие Альфреда или хотя бы дать ему время на ответ, комиссар распорядился. - Господа, я предоставляю господина Мэтью Керкланда и леди Ану Керкланд в ваше распоряжение, - донес до своих сотрудников комиссар, уводя Альфреда с собой, бережно, осторожно беря того под локоть, не то поддерживая, не то просто вынуждая идти за ним. – Слуг также допросите, не видели ли они что-то выходящее за рамки привычного им распорядка. Сэр Артур, будьте добры, покажите четырем моим сотрудникам Вашу спальню. – Артуру показалось, что Иван произнес эту фразу гораздо более многозначительно, чем, вероятно, хотел, но он сделал вид, что все в порядке, молча уводя полицейских за собой на второй этаж, пряча сжатыми кулаками дрожащие поджилки – с каждым шагом он все дальше удалялся от Брагинского. - Покажите мне дом, будьте любезны. – Услышал он мягкое распоряжение Ивана, почти видя его чуть изогнувшиеся в слабом подобии улыбки губы.

Артур

И что такого особенного ждет от него Иван? Что они могут обнаружить в его спальне? Убийцу в шкафу или под кроватью? Подушки нежно-розового цвета? - Прошу за мной, господа. – Тем не менее по-джентельменски вежливо сказал Керкланд, указывая путь. Двоих полицейских он пропустил вперед, двое шли у него по бокам, и чувствовал себя Артур мягко говоря некомфортно – будто он был под надзором, как преступник или заключенный. Столь близкое соседство других – опасных, мужских – тел, смущало и гневило банкира, заставляя чувствовать себя не в своей тарелке. Странно, но комиссар королевской полиции такого явного отторжения своим присутствием не вызывал. Керкланд решил пока об этом не думать. Это его дом! Это его дом, его лестница и его комната, а полицейские идут так по-хозяйски уверенно, будто он гостем пришел в их владения, глазами так и ласкают его собственность, видно, видно, завидуют! Банкир был крайне зол и отчего-то злился еще больше, жалея, что нельзя завязать сопровождающим глаза – ему казалось, что сам взгляд этих людей неким образом портит, порочит сами стены его богатого жилища. Впрочем, они вели себя спокойно и ничего не трогали, так как разрешения не было. Вряд ли их волновало разрешение Керкланда, но Брагинский на сей счет не распоряжался, а потому служители закона просто оглядывали изящно расписанные стены и многочисленные портреты на них. - Много дуба, - отметил один из них, когда они уже почти подошли к двери спальни Артура. Конечно много, кретин, дуб – самое дорогое дерево Британии, я обязан показать свой статус, раздраженно думал Керкланд, жалея, что не может пустить в ход кулаки. Интересно, что же стало причиной такой внезапной злобы? Эта незваная толпа в его роскошном доме, что, как известно, его лучшая крепость? Одна, правда, не уберегла, но все же. Неужели встреча с семьей? Осознание того, что они его не любят? Они же любят, говорил себе банкир, толкая нужную дверь, так и не снизойдя до ответа, ловя себя на мысли, что, кажется, врет самому себе и уже скоро потеряет эту границу дозволенной лжи себе любимому. - Красиво живете, сэр Крекланд, - сдержанно отметил другой полицейский, а Артур лишь сжал зубы, разве что не пылая от злости. Как он ненавидит – ненавидит! – всех этих простачков-полицейских, так по-плебейски восхищающихся его имуществом! Им никогда не нажить ничего подобного, так пусть не пялят понапрасну глаза! Ему хотелось ударить кого-нибудь. Чем-то большим и тяжелым. Они даже находиться в его доме недостойны! Найдя наконец, как ему казалось, причину своей злости, Артур выдохнул и видимо успокоился, сумев даже соорудить на лице подобие улыбки. - Как работаем – так и живем, - надеясь, что выглядит наивно-неловко, произнес банкир, пропуская полицейских осмотреться в его святая святых, гадая, сколько потом уйдет времени у слуг, чтобы до блеска оттереть полы после многочисленных следов этих неуклюжих слонов, нет, ну точно слонов, иначе и не назовешь. Топчут его ковры, дорогие, очень дорогие, словно за два пенни купили. Тут и смотреть-то нечего, критичным взором оглядел директор банка свою спальню – кровать, большая, широкая, шестеро поместятся, так пусть они не смотрят осуждающе, заслужил, окна большие, высокие, застекленные, в ажурных деревянных рамах под тяжелыми красными шторами, комод, конечно же, дубовый с золотыми ручками и изящной резьбой по дереву, стол под дальним слева окном, тоже, разумеется, дубовый, с кипой бумаг на нем и дубовым же стулом подле, шкаф до потолка, набитый его, Артура, любимой парадной одеждой, ростовое зеркало с золотой рамой, а как иначе, два горшка с цветами на полу, чтобы разбавить зеленью ало-золотой антураж комнаты, огромная хрустальная люстра. И больше ничего, нечего тут осматривать, вопил голос в голове у банкира, пока полицейские медленно прохаживались по его дорогим коврам, утопая сапогами в мягком белом ворсе, внимательно оглядывая каждую деталь, время от времени склоняясь к самому полу так низко, что Артур едва перебарывал в себе искушение подскочить к ним и дать сзади хорошего пинка. Их грязные сапоги – его дорогие ковры! Он закатил глаза и прижался спиной к стене, сложив руки на груди, часто недовольно вздыхая. Полицейским как будто не было до него никакого дела – они поднимали одеяло с кровати – Артур сцепил зубы, чтобы не закричать на них – а потом вовсе скинули его на ковер, осмотрели все под его широкой постелью и на ней, прощупали, поводили какими-то непонятными Артуру механизмами, принялись – не трогать – лапать его дорогие шторы из лучшего алого бархата, что-то щупали, переговаривались между собой тихо, так, будто специально желали банкиру остаться в неведении относительно их разговоров. Осмотрели зеркало – сняли стекло, странно, а он, Керкланд, наивно полагал, что для этого нужны специально обученные мастера, осмотрели все под ним, поставили его обратно, осторожно, но, как показалось банкиру, чуть криво, передвинули его, заглянули назад. Простучали зеркало, вернулись к кровати, простучали и ее. Артур старательно внушал себе, что он не здесь, он не здесь! Хоть бы сапоги сняли! Варвары! Радовало лишь то, что все без исключения служители закона были в перчатках, а потому они совершенно точно не оставят своих отвратительных следов на идеально-гладких и чутких поверхностях интерьера его спальной комнаты. Керкланд, конечно, велит слугам хорошенько все протереть после их ухода, но все же. Полицейские заглянули в шкаф, предварительно, один из них взял его на мушку, чем заставил Артура, несмотря на недоброе настроение, усмехнуться. В шкафу оказалась дорогая, конечно же, богатая одежда, соответствующая статусу хозяина. Мгновение спустя эта богатая одежда была безжалостно скинута на ковер в некрасивую, более того, совсем отвратительную кучу. Артур не выдержал, ему стало совершенно плевать на то, что полицейские исполняют закон – они шарят в его белье, а этого он, как истинный потомок гордых англосаксов, потерпеть не мог! - Господа полицейские! – Громко обратился он, стараясь сдерживать гнев в своем голосе. – Довольно. Это мои личные вещи и я требую к ним… Артур беспомощно замолк на середине предложения, когда на пол полетели его безупречно-белые кальсоны. - Сэр Керкланд, будьте покойны, мы все вернем на место. - Обернулся к нему один из полицейских с таким довольным видом, что у Артура руки зачесались кинуть эти самые кальсоны в сияющую как начищенный до блеска пенс морду. Чтобы не видеть всего этого безобразия, он отвернулся от происходящего и только собрался сесть на кровать, как его одернул голос блюстителя порядка. - Попрошу Вас ничего не касаться, сэр, - услышал банкир, замирая в полушаге от кровати. – Все это важно для нас в качестве улик и может быть опасным. - Помилуйте, - вздохнул Артур, возводя очи к небу, - я тут спал полжизни! - Надеюсь, Вы проспите тут и вторую половину, - вежливо отозвался полицейский и добавил сухо, - но не сейчас. Керкланд вздохнул и отошел от кровати подальше от соблазна, снова подпирая спиной угол. Полицейские копошились в его белье увлеченно, как котята в клубках, перебирали все, молотили руками по шелку-бархату-атласу-вельвету-тартану, все выискивали что-то. Артур уже видел, как докладывает об их беспределе Брагинскому, и тот справедливо несет возмездие за него, без вины пострадавшего. Полицейские зачем-то передвинули шкаф, приподняли, заглянули под него, обошли его кругом, еще раз осмотрели бесстыдно-обнаженные деревянные внутренности. Комод они осмотрели быстрее, высыпав одежду в ту же кучу, не заботясь о том, сколько времени он, Керкланд, когда-то потратил, отделяя по-настоящему стоящую одежду от сущей ерунды. Комод тоже постигла участь шкафа, его тоже передвинули, осмотрели, выставили на посмешище рядом с распахнутым зевом гардероба. Артур подумал, что будь у него револьвер, он переубивал бы их всех, и тут же порадовался, что у него нет револьвера – ему вовсе не хотелось оказаться за решеткой по милости комиссара, который обязался защищать его, а сейчас будто нарочно послал с ним самых недалеких своих подопечных, испытывая пределы терпения банкира. Как знать, может так оно и было. Наконец дошла очередь его стола. Со стулом они разобрались быстро – выпотрошили – выпотрошили! – мягкую обивку на пол, заглянули внутрь, простучали дерево, поставили на пол максимально бережно. Керкланд не возражал против такого святотатства, он просто молча подписывал им смертный приговор, уже подыскивая в уме имена нужных людей, чтобы разобраться с проблемой. Со столом служители порядка возились дольше, тщательно прочитывая все его письма, бумаги, черновики, наброски, заглянули во все ящики, подняли даже чернильницу, наверное, думали, что под ней тайник. Пару писем, не спросив, один из полицейских собственническим жестом даже прихватил с собой, засовывая за полу плаща, так, что теперь они небрежно торчали из-под нее, мигом превращая служителя закона в странно одетого почтальона. Керкланд все молчал, набираясь терпения и точно зная, что спросит их имена, когда они будут покидать комнату. Он уже в красках расписывал комиссару их нарушения, прекрасно зная, что полицейским запрещено трогать что-либо без согласия владельца, он уже с предвкушением видел их вытянутые лица, когда их лишат гордого звания служителей закона и отправят на работы добывать уголь. Он все это видел и мечтательно улыбался, надеясь, что это выходит у него неприметно, когда услышал тихий шорох прямо за собой. Артур невольно отскочил, отпрыгнул так далеко, насколько мог, от стены, обернулся испуганно, заранее распахивая глаза, готовый закричать. Ничего. Только золотой жук едва заметно полз по стене, повторяя своим золотым телом золотые узоры на ней. Артур прекрасно помнил такого – Иван раздавил жучка ногой. Он смахнул со стены механизм-насекомое на пол, приготовившись как следует вдавить его пяткой в пол, как то неожиданно проворно взлетело и впилось лапками в незащищенную перчаткой кожу. - Эй! – Вскрикнул банкир, пытаясь отцепить насекомое от себя, но острые жала – жала? – на лапках лишь сильнее входили в кожу, выпуская из-под нее слабые бардовые потеки. На помощь ему тут же пришли полицейские – быстро, четко, повернули жука, оторвали от тела, Керкланд охнул – ему показалось, что вместе с насекомым оторвались кусочки и его кожи, и он медленно осел на пол, не то от испуга, не то от неожиданности, ловя себя на мысли, что отчего-то очень сильно хочется спать. Сейчас он поспит, проснется, и все это безумие растает, как дым, развеется, он снова проснется в объятиях любимой жены, и не будет никакого покушения, полицейских и тревоги, надо только совсем на чуть-чуть прикрыть глаза. - Думаете, это опиум? – Услышал он словно из-под воды гулкий голос одного из полицейских, и его тут же смыло черной волной подальше от этих ужасно громких слов.

Иван

– Да хоть и задержите, – добродушно улыбнулся Альфред, обнажая белые зубы в приветственной, как ему наверняка казалось, приятной улыбке. – Это нестрашно. Я всегда готов помочь полицейским. Признаться честно, в детстве я читал много разных книжек, и мне всегда импонировали герои, такие как вы, в плащах, с внимательным взглядом и скупой улыбкой. – Брагинскому очень не понравилась излишняя говорливость Альфреда, он прекрасно помнил, что так говорят люди, которым есть, что скрывать, либо просто очень взволнованные, стремящиеся говорить о чем ни попадя, лишь бы только говорить. Иван очень надеялся на последнее, но почему-то не улавливал в лице собеседника ни малейшего волнения, лишь легкую тревогу, которую испытывают все без исключения при визите полицейских, и от осознания этой неприятной мысли какой-то противоестественный холод наполнял сердце. - Желаете понравиться мне? – Прямо спросил комиссар, стремясь поймать взгляд Альфреда. - Что Вы, господин комиссар, - в протестующем – защищающемся – жесте поднял ладони наследник Артура, впрочем, тут же опуская их, не переставая растягивать губы в улыбке, от которой у полицейского, по правде говоря, уже начинали болеть глаза. – Да. Стремлюсь. Я не хочу проблем с законом. - Их не будет, если Вы невиновны. – Заверил Брагинский, понимая по прищуренному взгляду Альфреда, что у того что-то с глазами. – Давно это у Вас? – Спросил он, решив начать свой предполагаемый допрос с наиболее удаленной от него темы. - Что? – Непонимающе развел руками Керкланд-младший. - Давно Вы щуритесь, когда смотрите? – Уточнил Брагинский, на всякий случай крепче сцепляя свои пальцы на локте молодого джентльмена. - Все люди щурятся, когда смотрят, разве нет? – Улыбчиво спросил Альфред, вероятно, стремясь увидеть что-то в глазах Ивана, но не видя этого. Комиссар лишь устало вздохнул – люди, имеющие проблемы, никогда не признаются, что у них проблемы. - Я посоветовал бы Вам посетить доктора, - все-таки сказал он, так мягко и ненавязчиво, как только мог. - О, я посещаю лекарей каждые полгода, отец заботится о моем здоровье, лучшие лечебницы Лондиниума… - Вас призывали в королевскую армию? – Уточнил комиссар. - Нет, господин комиссар. Я подумал, отец не хочет, чтобы меня убили на войне, вот и подстроил все так, как посчитал правильным. – Высказал свое предположение младший Керкланд. – Жаль, я хотел бы повоевать, подержать в руках настоящее боевое оружие. Вы считаете, мне стоит записаться в королевскую армию? – С нескрываемой надеждой в голосе спросил мужчина, тут же превращаясь в наивного двадцатилетнего паренька. Эта наивность, хорошо сыгранная – или искренняя – выбила Ивана из колеи. Ведь нельзя в двадцать один год пребывать в таком полном неведении! Мальчишка, а иначе Иван не мог его назвать, хотя сам был едва ли старше его, чем на десяток, казался доброжелательным, милым и искренним, а потому комиссар сделался донельзя подозрительным, впрочем, решив пока играть по правилам Альфреда. - Я не могу судить, - как можно более нейтрально отозвался Брагинский, тщательно подбирая слова, - если Вас не призвали в армию, значит, на то есть веские причины. - Какие? - И, не дожидаясь ответа, Альфред вспомнил о доверенной ему роли, – а, господин комиссар, прошу, отметьте, у нас тут большой зал, что-то вроде отцовской приемной, вон там коридор для прислуги, ведущий к черному ходу, там, за углом, еще одна лестница наверх, где в основном спальни, слева еще есть подвал, спуск прикрыт ковром… Иван почти не слушал объяснений паренька, думая, что тот, должно быть, сам того не ведая готов даже злейшему врагу разболтать ненароком самую страшную тайну. Он точно не может быть замешан в покушении, решил комиссар, и тут же оборвал себя. - Где Вы были, когда было совершено покушение на Вашего отца? - Вы подозреваете меня, господин комиссар? Чтобы я поднял руку на родного отца! – Альфред сразу повзрослел лет на пять, снова принимая собранный сдержанный вид. Иван с трудом успевал за его перескакивающими масками и гадал, какая же из низ ближе к лицу – или ни одна из них. - Где Вы были? – Повторил свой вопрос комиссар с чуть большим нажимом, но все еще осторожно, мягко, на цыпочках, крадучись подбираясь к ответу. - На прогулке. – Недоуменно ответил старший сын банкира, все еще сверкая неустанной улыбкой. Иван заставлял себя не вестись на эту улыбку, старался видеть то, что за ней – но пока лишь видел испуганного мальчишку, искренне беспокоящегося за отца и не желающего поверить, что на него в самом деле кто-то мог замыслить недоброе. Эта хорошо придуманная роль – или правда – очень смущала комиссара, и чем сильнее блестел глазами Альфред, тем больше становились подозрения полицейского. Близорук, решил Иван, внимательно наблюдая за осторожными, словно выверенными до мелочей движениями старшего сына директора банка, аккуратными, плавными, чтобы ни на что не наткнуться. Почему его тогда не лечили? А если паренек врет, можно ли разыграть близорукость? А если да, зачем это ему? На прогулке. Произнес это так, будто это само собой разумеется. Интересно, жена и второй сын Керкланда придерживаются той же версии? Успели все продумать или впрямь удачно вышли погулять? Может ли быть, что им просто повезло? - И где же вы прогуливались? – Полицейский изобразил живейший интерес к самой прогулке, возвращая Альфреду его широкую улыбку. Зря. Парень тут же смутился и опустил глаза, разрывая контакт и закрываясь. Иван мысленно дал себе пощечину – слишком откровенно и неосторожно сыграл, теперь придется завоевывать доверие мальчишки заново. - По парку, - куда более настороженно, чем раньше, отозвался Альфред, выглядел он при этом так, словно в школе угадывал правильный ответ. - По парку, - кивнул Иван, словно это и был самый желанный и необходимый ответ для него. Если он сейчас начнет рассуждать о красоте зелени и чистого неба, то паренек совсем закроется, насторожится, скроется за стеной односложных фраз, значит, надо дальше гнуть свою линию. Комиссар снова мысленно покорил себя за то, что потерял такую радостную открытость со стороны возможного подозреваемого и продолжил. - В какое время это было, вы могли бы припомнить, господин Керкланд? – Вовремя успев исправить мысленное «сэр» перед этой фамилией при обращении – звание рыцаря пока имел только старший Керкланд, и Альфред вряд ли получит его, не за военные заслуги точно. - Около десяти часов утра. Солнце было еще нежаркое, вот мы и решили с утра пораньше пойти прогуляться с семьей. – Иван, едва сдерживая довольную улыбку, мысленно подчеркнул «мы решили» и «с семьей», но с первым решил пока повременить. - А почему было не пригласить прогуляться с вами и доброго отца семейства? – Неправильный, слишком мягкий тон он выбрал, Альфред все больше отдалялся от него, справедливо, в общем-то, подозревая, что такими простыми вопросами комиссар вызнает у него что-то важное, а потому все тщательнее подбирая слова. - Отец спал, и мы не хотели его будить. – Странное у них утро, рассудил Брагинский, раз начинается ближе к полудню. - Понимаю, - кивнул Иван и предпринял робкую попытку вернуть доверие Альфреда. – Я тоже не люблю, когда меня будят. - Дело не в любви, - с готовностью отозвался Альфред, безо всяких усилий со стороны Ивана проглатывая наживку. – Он просто очень устал, не спал почти всю ночь… - Работал? – Спросил комиссар, уже просто поддерживая разговор, дежурно беседуя с Альфредом так, будто два старых знакомых встретились в парке и решили обсудить недавние дела. - Нет. Ему часто снятся кошмары, хотя он никогда об этом не говорит. – Поделился наследник Артура важными для него, впрочем, для комиссара тоже, сведениями. – Об этом говорит наша дорогая матушка. – Альфред, хотя видимо старался, не сумел скрыть презрения в глазах при упоминании мачехи. Они шли медленно, Иван внимательно оглядывал убранство, стремясь приметить что-то необычное, выбивающееся из общей гармонии вычурного богатства. - А о чем они, она не рассказывала? – Спросил Брагинский как бы невзначай. - Нет, я только знаю, что он лишь зовет по имени какого-то мужчину, то ли друга, то ли отца, леди Ана все никак не может разобрать. Как будто отец потерял кого-то, но до сих пор не расстался с ним. – Брагинский поднял брови, пораженный знаниями Альфреда в психологии. Не так он прост, как кажется, совсем не прост. Они свернули в коридор для прислуги, который по каким-то причинам пожелал показать Альфред, и Иван заметил, что тот чувствует себя менее уверенно, чем раньше, видимо, ему нечасто приходится бывать здесь. Брагинский отпустил локоть паренька, достал из-под полы планшет и, решив не мучиться с ручкой, быстро чиркнул в нем что-то огрызком карандаша. Только засунул остатки карандаша и планшет под полы, как сверху донесся истошный женский визг, разрезавший ножом чинную тишину в богатом доме Керкландов. Иван, цепко хватая парня под руку, рванулся наверх, потащив того за собой, незаметно доставая свободной рукой револьвер и взводя курок.