Трудно быть вампиром

Солнце. Во всем было виновато блядское солнце. Блядское лондонское солнце начала декабря. Обхохотаться можно. И совсем некстати. В этот момент Чарли был посреди первой за долгое-долгое время активной миссии в гребаной Сирии. Точнее, прямо посреди самой активной фазы операции, практически в бою. Эггзи взорвался в его голове с яркостью и мощью разрывной гранаты — так, что Чарли оступился и чуть не рухнул на землю, уронив винтовку. Боль, яркий свет, испуг, боль, снова боль, нарастающая паника, отчаянное недоумение, и еще боль. Чарли захрипел, усилием воли выталкивая себя из чужой головы. От этого его самому стало больно, но он не мог позволить себе отвлекаться, просто не мог. Гребаный Эггзи. Держись. Как Чарли закончил ту операцию, он почти не запомнил. У него тряслись руки, он постоянно промахивался, когда стрелял, и даже поймал парочку пуль по касательной, но единственное, что он чувствовал со всей яркостью — палящее солнце, совсем не похожее не лондонское, совершенно точно не причиняющее Чарли какого-либо вреда, потому что он был сыт и здоров, если не считать ссадин и небольших ран. Но это солнце, вопреки обыкновению, ослепляло и оглушало, давило на плечи, преследовало, как неумолчная непреодолимая кара. Блядь. Про вампиров существовало огромное количество легенд, и многие из них были — частично — правдивы. Просто слишком сильно преувеличены. Да, солнце могло представлять угрозу для вампира. Для ослабленного, зверски голодного вампира. Чарли никогда в своей жизни не испытывал особых проблем от солнца, разве что предпочитал носить солнцезащитные очки в ясную погоду, потому что от яркого света болели глаза, но, черт возьми, так делают и обыкновенные люди. Еще Чарли старался использовать средства для защиты кожи от ультрафиолета, особенно если оказывался в жарких странах, — его кожа была чувствительна к солнечным ожогам. Но, опять же, это было справедливо и для самых обыкновенных людей. Ничего выходящего за рамки. Но Чарли знал — спасибо книгам и предостережениям родителей и старших вампиров — что от голода вампир становится чувствителен к многим вещам. К серебру, к священным предметам, к чесноку и некоторым другим острым приправам, к кое-какой древесине. И к солнцу, да. Ничто из этого не было смертельно даже в крайней степени голода, разве что могло нанести повреждения, неприятные, но не более того. Только вот Эггзи не был крайне голодным вампиром. Он не был полноценным вампиром вовсе. И Чарли понятия не имел, как не прошедшие трансформацию до конца реагируют на «опасные» вещи. То есть, теперь имел. Практически на собственной шкуре узнал. Как будто это его руки прожгло зимним солнцем до мяса. От боли — чужой, но все же своей — жажда, иссушающая рот и бьющаяся в голове, словно навязчивая мысль, стала просто нестерпимой. Вампирский токсин в организме Эггзи снова бросился восстанавливать повреждения, но его было слишком мало, чтобы справиться с задачей. Эггзи была нужна кровь, была нужна энергия, практически жизненно необходима. Но блядский Эггзи даже подумать о таком не мог. Подумать — не мог. Его инстинкты — инстинкты дремлющего в нем вампира — прекрасно могли. И Эггзи сейчас набросится на первый же живой сосуд с кровью, который встретится ему на пути. И никакая его впечатляющая выдержка ему не поможет — возможно, он сумеет вытерпеть минут десять, но потом ему сорвет резьбу. Чарли понимал это так ясно, что ему было больно. Эггзи укусит первого же человека, которого увидит. И его развоплотят. Чарли не помнил, как добрался до вертолета, не помнил, что говорил по связи координатору, отчитываясь о произошедшем. Почти не реагировал на внешние раздражители и пару раз оскалился на напарников. Зато время полета до базы растянулось, словно смола, в которой вязла любая мысль, кроме отчаянного, совершенно неконтролируемого «надо успеть». Где-то далеко — слишком далеко — Эггзи пытался успокоиться и взять себя в руки. Его боль притихла, превратившись в ноющие оковы вокруг всего тела, но Чарли — они оба — все равно остро чувствовали ее и задыхались, не имея сил справиться с ней. Блядь, ну блядь, почему Чарли такой идиот. Он добрался до Лондона за какое-то охуительно короткое время, кажется, по пути используя несуществующую магию. Каждая минута щелкала в голове, словно раскат грома, и все инстинкты выли — надо найти Эггзи немедленно, прямо сейчас, не отвлекаясь ни на что, но Чарли нужно было отчитаться куратору и напиться донорской крови. Как хорошо, что МИ-6 работает даже среди ночи. Как хорошо, что его куратор был дампиром, а значит, не попытался убить Чарли за то, что пришлось проснуться и прийти на работу в такое время. Как хорошо, что у Чарли была железная причина жадно опустошить два пакета крови — он же получил ранения во время операции, ему нужно было «восстановиться» (полная чушь, но кто будет проверять). Чарли стремительно отчитался о прошедшей миссии, сумбурно перечислил свои ошибки и свои успехи, скомкано признался, что переработал, и что ему срочно нужен отпуск, желательно без четкой даты окончания. Чарли пообещал, что не покинет Лондон в ближайшее время, но сообщил, что ему нужно побыть в покое и одиночестве. Все это время он, вопреки приличиям, хлебал кровь из пакета, хотя всегда — всегда — предпочитал питаться без свидетелей. Куратор наблюдал за ним со смесью удивления и тревоги, и Чарли мельком подумал, что не зря работал как проклятый после той злосчастной миссии — его нынешняя выходка как будто подтверждала опасения куратора. Отлично, просто прекрасно. — Чарли, — позвал куратор, когда Чарли, получив свое разрешение на отпуск, направился к выходу из кабинета, — с тобой все в порядке? — Ничего страшного, выпью еще пакет и буду в норме, — отозвался Чарли, вытирая губы. — А отдохну, так вообще все будет прекрасно. Я буду отмечаться через каждые три дня. Спасибо за понимание. И стремительно ушел. Ему нужно было принять душ и переодеться, и выпить еще крови, а потом вызвать кэб и доехать до гребаного Эггзи, и какое счастье, что в этот день к нему никто не пришел, а сейчас ночь. Чарли не знал, где именно живет Эггзи, пусть и торчал в его голове почти три месяца — Эггзи мало думал о конкретном адресе своего проживания, к тому же, это был дом Кингсмен, охраняемое и секретное место (в которое наведывались всякие райаны и джамали без каких-либо проблем). Но Чарли не нужно было знать точно — он представлял примерный район, а дальше его вело то, что он так отчаянно не хотел чувствовать все это время. Чужой пульс — быстрее, чем обычно — громыхал в его ушах, направляя в нужную сторону. И чем сильнее Чарли приближался, тем громче становился этот грохот, перекрывая почти все остальные звуки. Кажется, Чарли даже не общался с кэбменом вслух, а просто загипнотизировал его, на одних инстинктах ища дом Эггзи. Эггзи жил в весьма приличном и даже несколько пафосном двухэтажном доме. Чарли выскочил из кэба, сунул завороженному водителю большую сумму, чем было нужно, и щелчком воли послал его прочь. Чарли стоял на тротуаре, смотрел на нужную ему дверь и пытался сдержать дрожь, которая колотила его всего. В костюме, который он нацепил на себя совершенно автоматически, было дьявольски тесно. Он откровенно перепил чертовой донорской крови, и теперь его переполняло чужой энергией до тошноты. А может, его мутило от такой — невероятной — близости Эггзи. До него было всего несколько десятков футов, и Чарли казалось, что он чувствует Эггзи… всего. Его боль — и ожоги тут были не при чем. Его страх. Его отчаянный голод. Его бурлящая сила, закованная в еще слишком человеческое тело и требующая освобождения. Эггзи. Чарли глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, моргнул — и неожиданно обнаружил себя на пороге чертового дома. Но не успел испугался, не позволил себе, заткнул собственный застарелый страх. А через мгновение вдавил кнопку дверного звонка, чувствуя, как под пальцами сминается металл. Трель звонка раздалась за дверью — и в то же время взорвалась невыносимым гулом в голове. Чарли сморщился, прислушиваясь к Эггзи — тот подпрыгнул на месте, шипя от громкого, раздирающего уши звука, который никак не прекращался и выводил из себя. Эггзи совсем не хотел смотреть, кто там приперся в такое время. А еще Эггзи хотел выйти навстречу — больше всего на свете. Чарли наконец отпустил кнопку и сжал кулаки до боли, не обращая внимания на красный глаз камеры, наблюдающий за ним сверху. Иди ко мне. Ты нужен мне. Будь со мной. Чарли оглушило, скрутило, схватило за что-то внутри, свело судорогой. Все, что он слышал — грохочущее биение чужого сердца, в унисон которому билось его собственное. Все, что он чувствовал — напряжение, страх и потусторонний голод, разделенные на двоих. Все, что он видел — сумбур перемешанных мыслей, в котором сложно было понять, какой образ кому принадлежит. Они замерли — оба — по разные стороны двери, предчувствуя, что в следующий миг произойдет что-то непоправимое, но такое нужное, такое важное, что нельзя было сбежать, нельзя отказаться. Только шагнуть навстречу стихии, потому что бежать некуда. Дверь — рывком — распахнулась. Эггзи выглянул из темноты коридора, пряча одну руку за полотном двери. Чарли чувствовал — через Эггзи — что в этой руке у него какое-то оружие, но эту мысль выбило, вышвырнуло, выхлестнуло прочь, когда Чарли поймал взгляд Эггзи. Встретиться с собственным подсознанием, которого боишься больше все на свете и упорно запираешь внутри себя, вот так, лицом к лицу, оказалось… Жутко. Странно. Сложно. Ужасно. Правильно. Хорошо. Глаза Эггзи отражали приглушенный цвет фонарей, словно кошачьи, превращая его взгляд в нечеловеческое марево. Но Чарли видел его — видел его насквозь, почти до самого конца, и его потянуло вперед, к этой дикой, необузданной, такой знакомой мощи. Укусить. Присвоить. Подставить шею. Сделать своим. — ...какого хуя, Чарли?! Чарли моргнул и отмер. Голос Эггзи дрожал от еле сдерживаемой ярости и нетерпения, и он определенно повторил свой вопрос несколько раз, прежде чем Чарли взял себя в руки — словно оковал сам себя льдом — и услышал его. — Мимо проходил, — выдавил Чарли и скосил глаза на руку Эггзи — вместо пистолета он держал всего лишь зажигалку. — Предлагаю тебе так же мимо свалить! — не своим голосом прорычал Эггзи и уже собрался захлопнуть дверь. Ну уж нет, Чарли не собирался выбивать двери дома, принадлежащего гребаному Кингсмен. Он резко придержал дверь ладонью, а потом шагнул вперед, привычно преодолевая сопротивление границы чужого жилища. Эггзи отшатнулся от неожиданности, сверкнул глазами и оскалился. — Визит вежливости, — бросил Чарли, захлопывая дверь. — Решил убедиться, что ты еще жив. — Как мило с твоей стороны, — сдавленно огрызнулся Эггзи. Его лицо исказило до неузнаваемости. Он похудел, стал дьявольски бледным и выглядел таким больным, что смотреть было жутко. Чарли жадно пожирал его глазами, отмечая все изменения — истончившаяся кожа на шее и запястьях, перевязанные бинтами руки по самые плечи, резкие, дерганные движения, шальной и смазанный взгляд, явственный ожог на правой скуле. Эггзи вздрагивал, втягивая носом воздух — запах Чарли? — и смотрел на него так, словно заглянул в бездну. Наверное, все так и было. — Шикарно выглядишь, сволочь, — кажется, подражая Чарли, протянул Эггзи. — Я вот после нашей чрезвычайно удачной операции превратился в развалину. Чарли усмехнулся одеревеневшими губами и шагнул ближе. Эггзи дернулся прочь, словно ожидая удара. Завороженный, Чарли наблюдал за тем, как Эггзи отчаянно борется с собой — с жутким, непреодолимым желанием броситься вперед и совершить что-то настолько ужасное, что все внутри Эггзи дрожало от животного страха. Это было так сильно, больно и красиво, что Чарли окончательно растерялся. — Ну, зато ты не сдох, — сказал Чарли и удержался от еще одного шага вперед. Ему хотелось — безумно хотелось — оказаться ближе, еще ближе, изучить Эггзи, выявить все изменения, потрогать, убедиться в своих ощущениях и догадках. А потом… — Не волнуйся, я на пути к этому, — Эггзи демонстративно сложил перевязанные руки на груди. И какой черт понес его на улицу в одной футболке посреди декабря? Чарли осознал, что понятия не имеет, что говорить. Наверное, надо было попытаться как-то объяснить, что-то рассказать, заставить Эггзи понять, что все то, что творится с ним в последнее время, происходит не просто так, произнести роковое слово, на которое — Чарли знал — Эггзи истерически захохочет и будет прав. — Солнце, — вместо всего этого сказал Чарли и кивнул на бинты. — Что? — оторопел Эггзи. — Солнце причинило тебе вред, потому что ты завяз на начальной стадии трансформации. — Что за хрень?! — Эггзи вытаращился на него, делая еще шаг назад — он балансировал на грани самоконтроля, готовый вот-вот сорваться в пропасть. А Чарли стало холодно и спокойно — только бился зов в ушах, повторяя его имя на все лады. — Это что, какие-то шуточки МИ-6? Имей в виду, что я послал Мерлину сигнал, потому что камера наблюдения показывала какой-то бред, — и как он умудрялся говорить такие длинные фразы и вообще соображать? — Очень умно с твоей стороны, — серьезно кивнул Чарли и аккуратно стащил с себя пиджак. — Я бы поступил точно так же. — Что ты творишь? — Собираюсь помочь тебе, — отозвался Чарли и педантично вытащил запонку из левого манжета. Металл скользнул по пальцам, и запонка звонко поскакала по полу, заставив Эггзи — а следом за ним и Чарли — вздрогнуть от громкого звука. — Ты свихнулся? — совсем хрипло спросил Эггзи, и Чарли услышал то, что слышал он — все тот же ритм сердцебиения, завораживающее биение пульса в ушах, одно на двоих, в унисон. Зов, которому невозможно было сопротивляться, но Эггзи как-то умудрялся. Он был зол и держался на собственной злости, потому что голод мучил его до крика, и еще у Эггзи болела буквально каждая косточка, и только Чарли ему не хватало. Чарли, сосредоточенно и аккуратно подворачивающего рукав рубашки. — В последнее время, — начал он, обнажая предплечье, — с тобой творились всякие странные вещи. В последнее время, усмехнулось что-то внутри. Два месяца, двадцать девять дней, один час и восемнадцать минут. И двадцать секунд. Двадцать одна. Двадцать две. Чарли послал эту мысль к Дьяволу. — Пока что ты — самая странная вещь, что творится со мной, — просипел Эггзи, с удивлением и какой-то жадностью следя за действиями Чарли. — О, — горько усмехнулся Чарли, ловя взгляд Эггзи, — ты не представляешь, насколько ты прав. И, не разрывая зрительного контакта, прокусил себе предплечье. — Что ты… — начал Эггзи и заткнулся. Рот Чарли заполнила кровь — своя, невкусная, гнилая. Но Чарли, не обращая на это внимания, отнял руку ото рта и протянул к Эггзи. Тот шарахнулся прочь, ударившись спиной о стену с такой силой, что где-то что-то упало, а потом замер, глядя на предплечье Чарли совершенно диким, нечеловеческим, безумным взглядом. Внутри Эггзи были ужас и изумление, а потом он задышал чаще — и запах крови Чарли ударил ему в нос. И в голову. И вымел все, кроме одного единственного, темного и страстного инстинкта. Иди ко мне. Эггзи громко застонал, словно умирающий от жажды, увидевший воду, а потом ринулся вперед, схватил неожиданно сильными пальцами Чарли за руку — и впился в кровоточащую рану. Ему нечем было кусать, потому что клыки еще не прорезались, но это все равно было больно и неожиданно жарко. Чарли жалко хватанул воздуха и застыл, пока Эггзи скользил языком по краям раны и глотал с иссушающей жадностью густую кровь. Это ведь был даже не укус, никаких феромонов или токсина, которые приносили бы неземное удовольствие, но все равно это было очень, очень странно. И безумно ярко. Ощущения словно усилились в тысячи раз, в предплечье нашлись миллиарды нервных окончаний, о которых Чарли и не подозревал раньше, и теперь губы и язык Эггзи обжигали руку, делая неприлично хорошо и горячо. А еще — еще — Чарли с невероятной яркостью чувствовал все, что творилось с Эггзи. Обжигающая жажда столкнулась с божественным блаженством — кровь на языке казалась чем-то, чего он ждал всю свою жизнь, в чем нуждался так сильно, но даже не подозревал об этом. У Чарли — у них обоих — закружилась голова. Кровь обжигала язык, искрила где-то внутри, наполняла силой и светом, и, казалось, сразу оказывалась в жилах и в сердце — иначе почему бы ему биться так часто и мощно? Эггзи перекатывал чертовски горячую кровь на языке, жадно глотал, сдерживая рвущийся из горла стон — и у него не было ни одной мысли. Вообще. Как же Чарли сейчас ему завидовал. Чарли выдержал совсем недолго — Эггзи успел сделать десяток глотков, не больше — но в то же время все это длилось, казалось, вечность — раскаленную, блаженную, такую прекрасную и такую невыносимую. Наконец-то сумев вздохнуть, Чарли отдернул руку, выскользнул из вцепившихся в него пальцев и отступил. А Эггзи, жадно застонав, невольно потянулся следом, словно слепой котенок. Его губы были перемазаны в темной крови Чарли, и он выглядел еще более голодным и безумным, но в его расширенных до предела зрачках стало пробуждаться сознание. Это было едва ли не хуже, чем когда он пил кровь. Чарли пошатнулся и удержался за попавшийся под руку комод. В голове Эггзи был настоящий ад — слабое удовлетворение, облегчение жажды, которая разгорелась и все же стала менее мощной, а еще ужас, бесконечный, бездонный ужас вперемешку с изумлением и нежеланием верить в то, что произошло. — Блядь, — одними губами произнес Эггзи, сфокусировав взгляд на Чарли. Чарли ничего не ответил, но был полностью с ним согласен.