Красотка, или У каждого свои недостатки

Донхэ никогда не любил художественные выставки и инсталляции, театральные и книжные премьеры и все это общество псевдоинтеллектуальных фанатиков современного искусства, которые собирались лишь затем, чтобы коллективно напиться под хоровое восхваление очередного недоталантливого мученика современного искусства. Нет, Донхэ никогда и ничего не имел против искусства в принципе и с удовольствием гулял по Лувру, когда они с родителями были в Париже, но все эти мероприятия… увольте. Именно поэтому к сегодняшнему походу на выставку с Ынхёком он относился весьма и весьма скептически и не то чтобы не ждал ничего особенного – Донхэ вообще просто не ждал ничего хорошего и приготовился провести весь вечер с фальшивой улыбкой на лице и делать вид, что его впечатлило то, что на самом деле его ну никак не могло впечатлить (потому что не выпускающий практически весь вечер руку Донхэ из своей Ынхёк вряд ли бы оценил, если бы Донхэ начал вдруг критиковать работы его, судя по всему, близкой подруги), но… выставка и картины этой девушки приятно удивили его. Намного больше, чем просто приятно. От ярких, насыщенных сочными цветами абстрактных полотен в странных стеклянных рамах с неоновой подсветкой словно веяло лето и тепло. Глядя на них, Донхэ (обычно, в общем-то, очень даже равнодушному к абстрактной живописи) хотелось улыбаться и рассматривать их снова и снова, пытаясь найти в хитросплетении красок и пятен очертания деревьев, фигур и даже целых городов, которые причудливым образом проявлялись то здесь, то там, стоило только посмотреть на огромные, в человеческий рост полотна под определенным углом. Донхэ внезапно понял, почему на некоторые картины можно смотреть часами, и это… это что-то да значило. – Ну как тебе? – наконец-то решился спросить Ынхёк, когда они обошли огромный светлый зал галереи дважды. Лирэ проделала в этот раз просто потрясающую работу, и восторженный шепоток гостей, даже не подозревающих, что их еще ждет впереди, лишь подтверждал это. – Мне… нравится, – закусив губу, задумчиво протянул Донхэ, не в силах оторвать взгляда от картины, которая особенно сильно впечатлила его. К тому же было в этом сплетении всевозможных оттенков синего, зеленого и желтого что-то… не совсем правильное? Неверная деталь, то и дело цепляющая взгляд, но которую Донхэ все никак не мог идентифицировать, хотя вся его интуиция буквально вопила о том, что что-то с этой картиной не так – по замыслу художника или нет, но она так и притягивала его взгляд. – Ну уж получше человеческих внутренностей, – не сдержался от тихого смешка Ынхёк, который со странным трепетом ждал вердикта девушки, словно это он, а не Лирэ был автором этой выставки. – Намного, – широко улыбнулся Донхэ, отворачиваясь от картины и решив, что он еще раз посмотрит на нее чуть позже, более свежим взглядом, и, возможно, тогда поймет, что все-таки с ней не так. – Хочешь познакомиться с автором этой выставки? Идем, он тебе понравится. Лирэ – просто чудо, – мечтательно вздохнул Ынхёк, думая, что эта девушка и правда чудо. Он еще никогда в жизни не видел настолько яркого, творческого и открытого человека, который умудрялся не только сам гореть своими идеями и своим вдохновением, но и зажигать других, и был рад, что однажды совершенно случайно познакомился с этим маленьким чудовищем, очень сильно изменившим его жизнь. Черт, кажется, в его симпатии к девушкам с определенным типом характера прослеживается некая закономерность… Проклятье! А ведь он никогда не обращал внимания на это. Неужели это правда?! Вроде бы Ынхёк раньше не замечал в себе мазохистских наклонностей и особо пламенной любви к стервам с жутким характером, но… результат, как говорится, налицо… – Не надо никуда идти, я уже здесь, – звонкий девичий голос, раздавшийся за их спинами, заставил парней резко обернуться к невысокой полной девушке в ярко-желтом платье и с волосами неподражаемого платинового цвета, заплетенными в слишком сложную для простых смертных косу. – Всем привет, рада видеть вас здесь, – очаровательно улыбнулась она, с интересом разглядывая Ынхёка и его спутницу, или?.. – Привет, чудесная выставка, – широко улыбнулся Ынхёк и тут же поспешил представить хитро посматривающей на него подруге заметно смутившуюся Хэа: – Позволь тебе представить мою девушку – Хэа. Хэа, это Лирэ – моя подруга, автор этих замечательных картин и хозяйка этого вечера, – не мог перестать улыбаться Ынхёк, хотя… скорее, это было немного нервное, потому что знакомить двух очень дорогих сердцу дам не самое спокойное занятие, ведь он не имел ни малейшего понятия, как эти две особы с характером отреагируют друг на друга. Мало ли… Этих женщин ведь не поймешь. – Девушка? – Лирэ наградила Донхэ таким многозначительным взглядом, что у того всего на пару мгновений появилось странное нехорошее ощущение, что его раскрыли, которое, впрочем, улетучилось тут же, стоило только взгляду художницы потеплеть: – Очень приятно познакомиться, Хэа. Хёкджэ редко представляет мне своих дам. Как тебе выставка? Он говорил, что ты не слишком-то хорошо относишься к современному искусству, и так переживал, так переживал, что тебе не понравится... И не надо тут на меня недовольно посматривать, я говорю чистейшую правду! – хмыкнула она, поймав не слишком довольный взгляд Ынхёка, и тут же, назло другу, подмигнула его разулыбавшейся спутнице. – Вопреки ожиданиям… мне очень понравилось, – кивнул Донхэ. – Вот только центральная картина… – он обернулся, бросив еще один взгляд на полотно, не дающее ему покоя. – В ней есть что-то такое… необычное… Но я не могу понять что… – разочарованно поморщился он, снова оборачиваясь к своей удивленно вскинувшей брови собеседнице. – Надо же, ты очень проницательна, Хэа, никто не обратил внимания на это, кроме тебя, – удивленно протянула художница, не ожидавшая, что хоть кто-то из гостей (не считая тех, кто был в курсе того, что их ждет маленькое шоу) заподозрит подвох. – Не переживай, скоро ты поймешь, что именно необычного в этой картине, – улыбнулась художница. – А теперь позволь мне на время украсть твоего парня, который очень нужен мне сейчас как мужчина, – звонко рассмеялась она и заговорщически подмигнула Донхэ, бросив ему напоследок: – Смотри внимательнее по сторонам, Хэа, скоро начнется самое интересное, – а затем, бесцеремонно схватив не успевшего вставить и слова Ынхёка за руку, потащила его куда-то в сторону, а затем вообще вывела из зала, оставляя Донхэ в гордом и странно-растерянном одиночестве, полном волнующего предвкушения чего-то… особенного? Ынхёк же говорил ему, что это будет непростая выставка, да и Лирэ сейчас открыто намекнула ему, что стоит ждать чего-то очень и очень интересного, вот только... чего? Подхватив с подноса услужливого официанта бокал с минеральной водой, Донхэ, оглядевшись по сторонам и убедившись, что не происходит ничего интересного, снова вернулся к созерцанию не дающего ему покоя полотна, жалея, что из-за странного круглого подиума на полу прямо перед картиной, огороженного яркой лентой, у него нет возможности подойти к ней и рассмотреть ее поближе, а еще лучше – коснуться холста, покрытого масляными красками, кончиками пальцев, чтобы полностью прочувствовать шероховатую прохладность красок и реальность этой картины, которая вдруг начала… двигаться? Изумленно моргнув глазами, Донхэ неверяще посмотрел на вдруг ожившую картину, в этот самый момент понимая, что именно с ней было не так. Объем и искажение перспективы из-за того, что перед самой картиной стоял расписанный точно так же… человек. Причем расписанный настолько умело и стоящий настолько неподвижно, практически слившись в единое целое с полотном, что никто, абсолютно никто не заметил его ровно до того самого момента, пока этот человек не начал двигаться под тихонько зазвучавшую, едва-едва слышно журчащую, поднимающуюся от пола и словно оживляющую картины музыку. Картины! Не обращая внимания на удивленный гул гостей, Донхэ резко перевел взгляд на соседнюю картину, а затем на еще одну, и еще, и… Эти поначалу тщательно спрятанные от посторонних глаз фигуры были повсюду. Парни и девушки, расписанные от макушки и до пяток, в такт постепенно набирающей громкость музыке, словно мифические эфемерные создания выбирались из картин в реальность, занимая свое место на подиумах, приковывая к себе внимание всех присутствующих в галерее и заставляя их взволнованно замереть в предвкушении чего-то большего, потому что все понимали, нет, просто чувствовали, что это еще далеко не конец. Когда в зале резко погасло освещение и единственным источником света осталась лишь подсветка картин и подиумов, Донхэ воспринял это как само собой разумеющееся, словно он знал, что вот так вот все и должно быть, что так правильно, и даже затаил дыхание от предвкушения, чувствуя, как его пульс начинает биться в такт громкой, ритмичной, абсолютно прекрасной в своей гармонии и чистоте музыке, наполнившей зал. Потрясающей музыки, под которую картинные создания практически синхронно начали своей необыкновенный танец. И Донхэ мог сказать со всей честностью, что он еще никогда в своей жизни не видел, чтобы кто-то двигался и тем более танцевал ТАК. Настолько красиво и необычно, что он просто не мог оторвать взгляда от этих ребят, внезапно понимая, какова все-таки настоящая тема этой выставки или… перформанса? спектакля? шоу? Донхэ не знал, как правильно назвать происходящее, но точно знал, что это эмоции. Самые лучшие эмоции в их неприкрытом виде, скользящие эндорфинами по венам и заставляющие публику замереть в восхищенном экстазе. Заставляющие Донхэ восхищенно замереть, по-глупому распахнув от накативших на него впечатлений рот. Любовь. Счастье. Радость. Надежда. Вера. Веселье. Вдохновение. Трепет. Все они были здесь. Перед ними. Сияя своими гранями во всей их красе. Сплетение живописи, музыки, света, пластики и танца. Это… это было настолько сильно, волнующе и необычно, что Донхэ поймал себя на странном желании раствориться в этом великолепном калейдоскопе лучших чувств и навсегда остаться здесь… И да, возможно, его представление о современном искусстве было несколько однобоким и не совсем верным… Вернее, кажется, он называл словом «искусство» то, что было не достойно даже просто быть названным этим набором букв, потому что настоящее искусство – это то, что происходило здесь и сейчас, то, что волновало людские сердца и заставляло их взрываться бурей эмоций, а все остальное… все остальное просто не может называться им, и все. И теперь Донхэ прекрасно понял эту простую истину и готов был признать, что он был неправ. Очень неправ. Раньше. Но какое значение это имело сейчас? Кажется, уже совершенно никакого… Донхэ настолько увлекся наблюдением за происходящим вокруг, закружившись в этом сумасшедшем вихре музыки, цвета и чувств, что и не заметил, как рядом с ним, словно по волшебству, материализовался Ынхёк, крепко сжимая вспотевшую от волнения ладонь Донхэ в своей, все еще немного дрожащей от сумасшедшего выплеска адреналина, руке. – Ну как тебе такая… выставка? – хрипло спросил парень, даже не стараясь унять колотящую его изнутри дрожь, сколько раз он видел это шоу на репетициях и представлял его во всей красе, но… в реальности все получилось намного лучше, чем они могли себе представить даже в самых сокровенных мечтах. Все-таки у Лирэ ненормальная фантазия, но то, что она делает… Ынхёк не мог не согласиться, что это действительно впечатляло. Даже тех, кто до последней мелочи знал, что и как будет происходить на этой выставке. – Просто… потрясающе… – растерянно выдохнул Донхэ, все еще не в силах оторвать взгляд от фигур на подиумах, которые так и манили его. – Они же стояли здесь с самого начала, да? И никто не заметил… – Кроме тебя. Видела бы ты, как удивилась Лирэ, – хмыкнул Ынхёк, вспоминая ошарашенное выражение лица подруги, которая не ожидала, что ее сможет раскрыть хоть что-то. Ведь преломляемое не слишком яркое освещение, невозможность подойти ближе к картинам и посмотреть на них с других ракурсов – все это было сделано лишь для того, чтобы гости раньше времени не увидели танцоров, но Хэа… Кажется, Ынхёк уже тысячу раз убедился в том, насколько она необычная девушка. – Я видела, она стояла рядом с нами в это время, – тихонько рассмеялся Донхэ, думая, что, похоже, кое-кто получил сегодня слишком много адреналина и у него отшибло память на нервной почве. – О нет, рядом с нами она еще была спокойна, как слон, но видела бы ты, как она сокрушалась, что ее раскрыли, когда мы вышли отсюда… – хохотнул Ынхёк, собираясь сказать еще что-то, но как-то резко посерьезневшая девушка вдруг перебила его: – Это же была твоя музыка, да? – этот вопрос сорвался с губ Донхэ прежде, чем он успел подумать и одернуть себя тем, что это, вообще-то, не его дело. К тому же он и так прекрасно знал, кто написал эту красивую до невозможности музыку. – Ну… В общем-то, да. Мне, правда, немного помог один друг… – смущенно пробормотал Ынхёк, которому всегда было крайне неловко, когда кто-то из его знакомых или друзей говорил с ним о его же творчестве. Не то чтобы он стыдился этого, но… это невероятно смущало. Всегда. Сколько он себя ни помнил. – Я даже не представляю, как ты это делаешь и как вообще можно так просто сесть и придумать музыку, но она… просто прекрасна. Правда. Считай, что у тебя появилась еще одна фанатка. Где там нужно регистрироваться в твоем фанклубе? – снова тихонько рассмеялся Донхэ, чтобы хоть как-то снять вдруг появившееся между ними напряжение. – Я тебе потом покажу, наедине, – многозначительно ухмыльнулся Ынхёк, подмигивая мгновенно краснеющей то ли от смущения, то ли от раздражения девушке, и, чтобы не получить очередную затрещину и клеймо извращенца, поспешил сменить в тему: – Хочешь, съездим как-нибудь вместе в студию? Посмотришь, как придумывают музыку, – вопросительно посмотрел уже на гневно распахнувшую рот и приготовившую для него пламенную отповедь девушку он. Им только не хватало устроить сцену на выставке у Лирэ, хотя вряд ли кто-то из гостей сейчас будет способен обратить на них свое внимание. – Я… Ты… Конечно, я хочу съездить! Но не смей менять тему сейчас, грязный извращенец! Это я тебе сейчас покажу, причем не наедине, как говорить приличным девушками на культурном мероприятии всякие гнусности!.. – возмущенно начал Донхэ, которого невероятно бесили все эти томные взгляды и ухмылочки, и он собирался в красках продемонстрировать одному талантливому, но все же козлу, что ох как не стоит заглядываться на огород, вход в который ему пока запрещен, а то мало ли… Вдруг он вместо обожаемой капусты найдет там морковь и это станет для него непередаваемым шоком, поэтому… Вот только всем гневным планам Донхэ было совсем не суждено сбыться, потому что Ынхёк просто взял и заткнул возмущенную, слабо сопротивляющуюся девушку поцелуем, следуя своей дурной манере лезть целоваться в самое неподходящее время в самых неподходящих местах…