Красотка, или У каждого свои недостатки

– Ли Хёкджэ, йа, Ли Хёкджэ! Ты же не думаешь, что тебе удастся сбежать от меня так просто?! Громкие вопли, раздавшиеся за спиной спешащего на лекцию Ынхёка, заставили парня лишь ускорить шаг, но Ким Хичоль не был бы Ким Хичолем, если бы он всегда не получал то, чего он хотел, а сегодня – сегодня он не просто хотел, а буквально жаждал обиженного на весь мир и на него в том числе Ынхёка, поэтому даже не поленился немного напрячь свои драгоценные ноги и совершить небольшую пробежку, чтобы с громким довольным воплем повиснуть на не ожидавшем такой прыти от друга Ынхёке: – Ага, попался! Вредная мартышка! Сбежать хотел от меня, да?! – не обращая ни малейшего внимания на сопротивление «вредной мартышки» и на то, что они привлекают к себе слишком много ненужного внимания, еще громче заверещал Хичоль, покрепче вцепляясь в Ынхёка и на полном серьезе опасаясь того, что друг с нескрываемым удовольствием приложит гадского предателя и изменника (и плевать на его благие цели) о каменный пол. – Пусти меня, – натужно пропыхтел Ынхёк, пытаясь избавиться от цепких рук Хичоля, но быстро понял, что это совершенно бесполезное занятие. – Не пущу, пока ты не простишь меня, – мерзко захихикал наездник Ынхёка и в довершение ко всему чмокнул окончательно взбесившегося парня в щеку, а затем еще раз и еще, громко смеясь, и ловко уворачиваясь от так и желающих достать его кулаков Ынхёка, и, наверное, повторяя с сотню раз в минуту как мантру «Прости меня, ну прости-прости-прости» так часто и громко, что спустя пару минут у Ынхёка начало звенеть в ушах и он всерьез задумался о том, что безопаснее для жизни, слуха и здоровья (психического и физического) будет простить Хичоля, а то мало ли… – Может, уже хватит устраивать тут бесплатные спектакли? – едва выдавил из себя спустя пять минут красный то ли от злости, то ли от усталости тяжело дышащий Ынхёк, у которого уже просто не осталось сил к сопротивлению этой вредной бестии. – А ты скажи, что прощаешь меня и дашь мне шанс спокойно все объяснить, и тогда… – многозначительно хмыкнул Хичоль, ничуть не уставший и готовый в любую секунду возобновить это представление и продолжать его ровно до того момента, когда обиженный на весь свет Ынхёк окончательно сдастся под его напором и наконец-то согласится выслушать друга. – А если я не соглашусь? – недовольно хмыкнул все еще до чертиков злой на друга парень, хотя… кажется, та ярость, что вспыхивала в Ынхёке каждый раз, когда он в течение последней недели слышал имя «Хичоль», постепенно начала исчезать, сменяясь странной смесью обиды, усталости, недовольства и раздражения. – Тогда мы продолжим все это. И, возможно, я даже укушу тебя за ухо. Ты знаешь, я никогда не обращал внимания, а у тебя, оказывается, такие аппетитные уши, – многозначительно протянул Хичоль и даже для наглядности клацнул зубами рядом с одним из объектов своего вожделения, заставляя Ынхёка взвизгнуть как девчонку: – Я тебя прощаю, – и в отчаянной попытке предотвратить акт гейского каннибализма и сохранить собственное ухо таки выдраться из цепких объятий Хичоля. – Ну и? Мы все-таки поговорим или мне продолжить начатое? – мрачно поинтересовался едва-едва устоявший на ногах Хичоль, пристально глядя на недовольного взъерошенного Ынхёка. – О чем? Ты в курсе, что лекция уже началась? – хмыкнул Ынхёк, которому не слишком-то хотелось устраивать очередной виток семейных разборок, к тому же он не был уверен в том, что уже готов простить Хичоля на самом деле, и готов ли он простить его вообще... – Да ладно тебе, ты не ходил на лекции неделю, и еще от одного занятия никто не умрет. Идем, – кивнул Ынхёку Хичоль и, не дождавшись от друга хоть какой-нибудь мало-мальски приемлемой реакции, схватил того за руку и поволок в их любимый уголок в университетском парке, где их вряд ли сможет подслушать куча посторонних ушей. – Садись, – скомандовал Хичоль, бесцеремонно усаживая даже почти не сопротивляющегося Ынхёка на лавочку и вставая перед ним, как провинившийся школьник перед директором школы. – И? – усмехнулся Ынхёк, вопросительно глядя на друга, которого, возможно, он впервые в жизни видел таким… нервным и неуверенным в себе? – Я был неправ, вернее, я был прав, но я не должен был так поступать с тобой, – выдал заранее подготовленную сентенцию Хичоль, которая звучала в его голове просто-таки непозволительно хорошо, но вот вслух… судя по реакции едва не подавившегося вдохом Ынхёка, как-то не очень. – Ты был прав? – Ынхёк едва-едва сдержался, чтобы не соскочить с места и не пытаться вправить Хичолю мозги вручную. Ну надо же. Он был прав. Конечно. Кто бы сомневался. Да и вообще, наверное, в случившемся виноват сам Ынхёк, а все остальные – невинные жертвы обстоятельств. И какого черта он вообще согласился на этот разговор?! Хотя… Хичоль же от него не отвяжется, пока Ынхёк не выслушает его. – Да. Тебе же понравилась Хэа? – совершенно невозмутимо спросил Хичоль, нахально плюхаясь на лавочку рядом с другом. – Нет-нет-нет, просто забудь обо всем, что случилось, и вспомни первые дни вашего знакомства. Она же понравилась тебе, да? – не дал вставить ни слова уже собирающемуся сказать «нет» Ынхёку он, заставив парня нахмуриться и вспомнить первые дни знакомства с этой нахальной стервой, или… правильнее будет сказать «стервецом»? Случай на парковке, история с чулками, их столкновение в клубе, и в коридорах… Вообще все их столкновения, словно сама судьба постоянно заставляла их постоянно встречаться, но эта дама известна своими порою слишком жестокими шутками. Интересно, после какого из их столкновений эта стервозина заинтересовала его? И когда Ынхёка начало тянуть к этой рыжей курице? Он и сам не мог вспомнить этот момент, но что его тянуло к ней… к нему, было фактом, который ему, увы, не изменить. – Да, но я же не знал, что она… – начал было Ынхёк, но Хичоль снова перебил его: – А так ли тебе был важен ее пол? Насколько я помню, тебе не слишком понравилось ее личико, да и я тебе скажу по секрету, что личико, ноги, попа и фигура у нее, тьфу ты, у него все те же. Ну а если ты вдруг заскучаешь по сиськам и парику, то всегда можешь заставить Донхэ надеть их, мотивируя тем, что так бедному, несчастному натуралу внутри тебя будет спокойнее. Славное выйдет извращение, – злорадно захихикал Хичоль, но, увидев, как зло вспыхнули глаза Ынхёка, тут же капитулировал, поднимая руки: – Ладно-ладно, я пошутил, но ты действительно подумай о том, что тебе понравилось в девушке, и… В общем, ты сам все должен понять. Я тебе не психолог, чтобы вести душеспасительные беседы и раскладывать все по полочкам! Все же очевидно! И если бы ты не уперся, как баран рогом, в свою натуральность, то у тебя был бы вполне реальный шанс заиметь шикарную личную жизнь с вполне замечательным себе парнем… – Законченным лжецом и обманщиком, – не сдержался от колкости Ынхёк, говоря это лишь затем, чтобы не отвечать не предыдущий вопрос Хичоля. Действительно, кто ему понравился на самом деле: Донхэ или Хэа? Истеричная девица и образ истерично-дорамной дурочки? Или тот, кто увлекается машинами, обожает экономику и бейсбол, ненавидит цветы, потому что у него на них аллергия, и увлекается не-современным искусством? Как разделить свои чувства по отношению к двум совершенно разным людям, если на самом деле это один-единственный человек? И… что было во всем этом правдой, а что – ложью? – Не во всем. Вообще-то, ты забыл, как вначале он от тебя бегал? Но нет, ты же у нас упрямый и настойчивый парень, и добиться недоступной, гордой, ненормальной стервы стало делом чести, – хмыкнул Хичоль, выкладывая на стол еще один козырь и думая, что за следующие слова Донхэ точно убьет его (если папочка выпустит его из дома на свободу, конечно). – И ты правда понравился ему. По-настоящему. Пусть он и пытался сопротивляться этому, но, спешу обрадовать тебя, мой дорогой друг, твои чувства глубоко взаимны… – Хичоль протянул эти слова настолько многозначительно, что у Ынхёка все буквально передернулось внутри, и он как можно скорее поспешил сменить тему: – А какое ко всему происходящему имеешь отношение ты? И как давно ты знал, что Хэа – это Донхэ? – Почти с самого начала... Ну, не с самого, а где-то спустя неделю. Он, конечно, хорошо подготовился, но у меня наметанный на такие вещи глаз, – усмехнулся Хичоль и, совершенно не обращая внимания на возмущенное выражение лица друга, который (Хичоль чувствовал это) уже не злился на него, а лишь пытался играть злость, продолжил: – Я шантажировал его. Тем, что раскрою эту историю в прессе, все дела, чтобы он согласился сходить на свидание с тобой. Потом чтобы он простил тебя после твоей ненормальной выходки, – Хичоль бросил уничижительный взгляд на мгновенно смутившегося друга, – и чтобы вел себя как-то поженственнее, а то к концу у него здорово начали сдавать нервы – еще бы… попасть в такой оборот. – Сам виноват, – недовольно буркнул Ынхёк, чувствуя, как внутри снова начинает разгораться злость – то ли на этого несносного маленького лжеца (и откуда в 19 лет такие фантастически способности к вранью?), то ли на Хичоля с его наполеоновскими планами, то ли на самого себя. – Не спорю, – тяжело вздохнул Хичоль, которого так и подмывало рассказать Ынхёку всю эту историю со спором, но Кюхён и Сонмин строго-настрого запретили ему это делать, потому что… просто потому что Донхэ сам должен был рассказать Ынхёку всю правду и все, что он понял и осознал за это время, и никак иначе, поэтому… поэтому Хичоль сам озвучил вслух вопрос, который мучил его сильнее всего, стараясь, чтобы тот прозвучал как можно насмешливее и беззаботнее: – Так что, ты не спросишь у меня, зачем я делал это все? Шантажировал Донхэ, помогал ему, подталкивал к нему тебя, отваживал Мину? Тебе разве не интересно? – А должно быть? – усмехнулся Ынхёк, который и так прекрасно знал мотивы поведения своего лучшего друга, но это, впрочем, ничуть не оправдывало Хичоля в его глазах. – Ну мало ли, – пожал плечами Хичоль, который ждал совершенно другой реакции, но порой Ынхёк все еще удивлял его. – Вдруг ты захочешь выслушать мою полную печали исповедь о том, что все это шизофренические корни со стороны троюродной прабабушки двоюродного дяди моего отца и моя безрукая мама, постоянно ронявшая меня головой вниз в детстве, – хмыкнул Хичоль. – Ну-ну, я верю тебе, верю. И вообще, во всем карма виновата… – А то как же! Это все она, родимая, а я, весь бедный и несчастный, тут совсем ни при чем… – патетически вскинув руки к небу, начал было Хичоль, но внезапно объявившийся взволнованный, взъерошенный и тяжело дышащий – так, словно он бежал сюда от самого учебного корпуса, Сонмин, не дал ему закончить свою полную печали речь. – Какого черта вы оба не берете трубки?! – накинулся на них до чертиков злой парень, для наглядности тряся крепко зажатым в руке телефоном. – Да ладно тебе, детка, ты чего так злишься? – промурлыкал Хичоль, поднимаясь с места, чтобы успокоить разъяренного друга самым любимым своим методом – злостным тактильным контактом, но Сонмин резко перебил его: – Потому что я пытаюсь дозвониться и дописаться до вас двоих уже полчаса… – И что же такого случилось, что ты распереживался так сильно? Неужели объявили о закрытии мультика «Пороро» или ты получил тройку за тест по экономике? – не сдержавшись, усмехнулся Хичоль, но, кажется, зло сверкнувшему на него глазами Сонмину было совсем не смешно: – Кюхён звонил полчаса назад. Донхэ в больнице, он разбился сегодня ночью. Думаю, что это веский повод распереживаться так сильно…