Весенняя роза, увядшая в зимнем саду

Твой парфюм — запах осени в строчках араба-поэта, ㅤㅤㅤㅤㅤТвое слово — кинжал, занесенный в порыве гнева, ㅤㅤㅤㅤㅤТы не веришь условностям, ты сама — плохая примета, ㅤㅤㅤㅤㅤТвоя боль — твоя сила, ты — несчастная королева.

      Долгие мучительные дни тянутся один за другим, складываются в недели, а после в месяцы ожидания возвращения войска из похода. Не только династия ждет возвращения горячо любимого сына, мужа, отца, брата. Большинство бедных женщин Османской Империи с нетерпением и страхом ожидают конца войны, для них главное, чтобы именно их любимый вернулся живым. Какого будет матерям узнать о потере сыновей? Женам понимать, что они теперь вдовы? А детям знать, что больше никогда они не увидят отцов?       Война. Страшное слово, не правда ли? Еще ужаснее оно звучит в голове Правителя. Когда ты принимаешь на себя полномочия главнокомандующего, ты принимаешь на себя всю ответственность. За каждого человека, за каждую жизнь, за каждую смерть. И если ты допускаешь ошибку, если твои люди умирают лишь потому, что ты что-либо упустил в своих расчетах, это только твоя вина. И осознание этой вины ужасно.       Военный лагерь поднялся с первыми лучами солнца, солдаты были полны энергии. Сегодня последняя битва. Либо победа, либо смерть. Третьего, как говорится, не дано. Вот и Сулейман понимал это не хуже других. Он не спал ночь, работая над картой, обдумывая каждый шаг подготовленного плана. Из головы не выходили мысли о возможном провале. Вдруг что-то пойдет не так? Что если его люди снова погибнут? Как он будет смотреть в глаза народу, когда вернется в столицу? Для себя он принял решение — лучше быть убитым на поле боя вместе со своими солдатами, биться с ними рука об руку, чем, поджав хвост, бежать, спасая свою шкуру. Поэтому он каждый раз лично возглавлял свое войско. — Повелитель, — шатер заполняется уличным светом, запахом костров, и отголосками разговоров янычар. Перед Султаном стоит его верный друг и соратник — Ибрагим. Он держит в руках несколько свитков, очевидно, это письма. — Прибыл гонец из Стамбула.       Сулейман откладывает перо и лист бумаги, на котором сделал пару заметок относительно сегодняшнего сражения, у него появилась пара новых идей. Ибрагим тем временем ступает ближе, получая кивок от своего господина, он преклоняет перед Султаном колени и проходит к столу. — Здесь письма, — говорит Ага. — Одно из них от Ахмета Паши, он пишет, что в столице все слава Аллаху спокойно, также письмо от главного казначея — отчет о гареме, — продолжает Ибрагим откладывая названные письма в сторону, взгляд Падишаха к ним равнодушен. — Так же вот письмо от Бейхан Султан и от Хюррем Хатун…       Сулейман оживляется при упоминании последней. Девушка беременна и вот-вот должна родить, а он пропускает такое событие. В этот раз писем меньше, видимо, матушка и Хатидже решили повременить, ограничившись письмом Бейхан. Также пару раз ему писал Мустафа — его маленький львенок. Он ужасно соскучился за своим сыном. И единственный член его семьи, который ни разу не написал молодому правителю — Махидевран. Хотя Сулейман даже и не заметил этого, ему в какой-то момент показалось странным, что письмо подписано лишь именем Мустафы, но о своей незаконной супруге он даже не вспомнил. Так же о ней молчали и сестры Падишаха. Валиде единожды упомянула, что с его фаворитками все в порядке, они живы и здоровы, но имя самой Весенней Розы ни разу не проскользнуло в переписках.       Сам же Сулейман вот уже который месяц мучается от того, что ему неуютно здесь, впервые ему неуютно в своей родной стихии. Уж что-что, а военное дело это его вторая сущность! Но что-то происходит, что-то гложет изнутри, что-то заставляет думать, что что-то не так. Чего же ему не хватает? Он всегда получает известия от семьи, мать каждый раз справляется о его здоровье, сестры подбадривают, Хюррем шлет свою любовь. Даже Мустафа пишет ему, что несказанно радует, его чадо здорово и очень скучает за своим отцом, это ли не счастье для родителя? Быть может он просто и сам тоскует за своей семьей. Он так давно не видел свою любовь… — Дай мне письмо от Хюррем, — довольно улыбается Сулейман и забирает его из рук верного слуги. — Как мои войны? Все готово? — Как скажите, мой Повелитель, — Ибрагим отдает ему письмо от беременной фаворитки. Ему казалось странным, что Махидевран Султан так ни разу и не напомнила о себе, может быть, она поняла, что Султану абсолютно все равно напишет она или нет, а ведь так оно и было. Или же она преследовала другие цели. Мало ли, что могло произойти. А может султанша верила, что Султан напишет сам. В любом случае гадать можно было сколько угодно, но факт оставался фактом, она о себе не напоминала — он не вспоминал. — Да, янычары готовы, у них боевой дух, полагаю, ваша вчерашняя речь вселила в них веру в победу.       Сулейман кивает. Что ж, значит не зря, он вчера старательно подбирал слова; мотивация сработала. Прекрасно, ему тоже пора уже начать собираться, через пару часов они должны выступать. Но сначала он прочтет письмо от любимой фаворитки. Падишах кивает Ибрагиму и жестом показывает ему уходить. — Можешь идти, Ибрагим, продолжайте готовиться. Через три часа выступаем.       И верный слуга покидает шатер своего господина. А для падишаха мир сужается до единственного предмета — письма. Сулейман аккуратно разворачивает бумагу, на которой каллиграфическим почерком выведены столь теплые слова.

Он толкается, Сулейман, представляешь! С позволения Аллаха, наш малыш родится таким же сильным, как и ты. Я уверенна, это будет мальчик, я точно знаю, что рожу тебе сыночка.

      Улыбка трогает губы правителя. Хюррем такая невинная и непосредственная, она сама еще словно ребенок. Такая смешная, веселая, забавная, достаточно одной её улыбки, чтобы заставить его улыбнуться в ответ. Наверное это и есть любовь. Быть может со временем это и надоест, горячие эмоции рано или поздно остынут, сойдут на нет, но сейчас, сейчас он словно мальчишка улыбается каждому слову выведенному рукой его любимой. Он уже начинает мечтать как вернется наконец во дворец, в её объятия и мир снова станет прежним, уйдут тревоги.

Я скучаю по тебе, мой повелитель. Ты уехал и дворец словно опустел. Здесь мрачно и холодно без тебя. Надеюсь, что это будет последнее мое письмо, и я смогу наконец тебя увидеть, а не изливать мысли холодной бумаге. С любовью, твоя раба Хюррем.

      Сулейман вздыхает, пробегая глазами по последним строкам. Он тоже надеется, что они уже скоро увидятся, еще ему хотелось бы верить, что он успеет до рождения ребенка, но на все воля Всевышнего. Падишах сворачивает бумагу и отправляет это письмо к остальным, не желая более задерживаться за письменным столом. Послание от сестры так и остается непрочитанным, в то время как молодой и сильный Османский Правитель уже спешит облачится в доспехи и выйти на поле брани. Он уверен, сегодня их ждет успех, это точно должно быть так, иначе вся подготовка бессмысленна, иначе эта битва станет последней для его янычар.

***

      Сад раскрывает всю свою красоту с приходом жаркого лета. Август же придает природе особого шарма, последний летний месяц, когда спеют фрукты, расцветают яркими вспышками цветы, и воздух полон еще летнего тепла, и лишь легкий ветерок напоминает о том, что осень уже не за горами, особенно когда последний летний месяц на исходе. Я рада, что всю весну и лето стоит теплая погода, Мустафа рвется гулять, что мне только в радость. Мне хочется скрыться как можно дальше от стен дворца, сбежать от него, только бы не находится в своих пустых покоях, не проходить через залу гарема. И одна из причин — Хюррем. Девушка возомнила себя уже состоявшейся госпожой, вот-вот должна родить. Лекари советуют ей больше времени проводить на свежем воздухе и быть как можно более аккуратной, а эта девчонка носится по дворцу и постоянно рассказывает всем и каждому о том, что она обязательно родит мальчика. Дай Аллах она родит здоровенькую девочку, пусть это будет девочка, здоровая и славная девочка. — О чем ты опять задумалась, весенняя роза? — Бейхан Султан чуть щурится, поскольку лучи летнего солнца ослепляют. Я же мотаю головой, избавляясь от ненужных мыслей, и отыскиваю взглядом Мустафу. Мой львенок бегает по саду от слуг, они явно уже измотаны, но мой наследник полон сил, он лишь смеется и бежит дальше, а слуги, стараясь скрыть свое недовольство, спешат догонять непоседливого шехзаде. — Матушка говорит, что мой брат должен вернуться со дня на день. Это так занимает твои мысли? Или ты думаешь о русской рабыне? Думаешь, что если она родит сына, то ты окончательно потеряешь Сулеймана?       Я вздыхаю. Бейхан озвучивает мои мысли. Так и есть, я боюсь потерять его окончательно, ведь роди она сына, он станет соперником моему львенку. Я не могу быть уверена, что он не забудет Мустафу ради своей рыжеволосой рабыни и её новорожденного сына, так же как ради неё забыл меня. И вот теперь, в ближайшие пару дней должен прибыть наш повелитель, полагаю он успеет к родам Хюррем. Я выдыхаю и стараюсь избавиться от подобных мыслей. Довольно. Хватит. Сколько уже можно изматывать себя? — Все в порядке, Госпожа, — я киваю для уверенности; я не собираюсь ей лгать, но мне не хочется тревожить сестру Султана своими переживаниями, с ними я вполне могу справится и сама. — Да, я слышала, что Повелитель возвращается в скором времени с победой… Аллах услышал мои молитвы.       Так нелепо молиться и переживать за жизнь и здоровье человека, который предал твою любовь, за того, кто предпочел тебе другую. Какая же я глупая, но не могу иначе. Если бы с ним что-то случилось, я бы не пережила. — О, прекрати, Махидевран, ты прекрасно знаешь, что она надоест ему в скором времени, — произносит Султанша и оглядывается, а после добавляет. — К тому же, сколько они уже не виделись? Больше полугода? И не увидятся еще, — тихо произносит она. И в этом она права, сейчас Хюррем беременна, и все её встречи с Сулейманом ограничивались объятиями и целомудренными поцелуями в лоб. Хотя сложно знать наверняка, не хочу копаться в этом, это их дело, а не мое. — Полагаю, по приезду мой брат призовет к себе кого-нибудь, и это будет вовсе не Хюррем… И начни наконец улыбаться! На твое кислое выражение лица смотреть противно. С таким настроем, конечно же ничего не выйдет, и Хюррем будет относится к тебе таким образом, раз ты позволяешь ей так вести себя, она считает, что победила тебя, и ты считаешь так же, так что в таком случае правда окажется на её стороне.       Бейхан передернула плечами и, поправив платье, развернулась. — Мне пора, а у тебя есть сутки, приведи себя в порядок. Если расчеты гонцов верны, мой брат будет здесь уже послезавтра, — я склоняюсь, и Султанша, кивнув, направляется во дворец. — Гюльшах, отведите Мустафу в покои, ему пора отдыхать, — я отмахиваюсь от служанки и неспешно прогуливаюсь по одной из узких дорожек.       Мне нужно все обдумать. А в голове неразбериха из мыслей. Нужно немного привести их в порядок. Слова Бейхан Султан вселили в меня веру и желание действовать. В конце концов сколько уже можно изматывать себя пустыми мыслями и обещаниями, либо я начну действовать, или же навсегда так и останусь здесь никем, а Хюррем без усилий получит главный приз. Но с другой стороны… правильно ли я поступлю, если все же попытаюсь догнать свое погибшее счастье? Ведь сейчас… Сейчас не угрозы для моего льва, Сулейман молод и полон сил, ребенок Хюррем еще слишком мал. А какой борьбе за власть может идти речь? Я хочу быть счастливой!       Спустя час я направляюсь обратно во дворец. Гарем как и всегда полнится девичьим щебетом и смехом. Я улыбаюсь и гордо ступаю в главную залу. Взгляды сразу же обращены на меня, наложницы встают и склоняются. Среди них есть и новенькие, выстроенные в ряд, совсем запуганные. Они поднимают головы и рассматривают меня. Я усмехаюсь, им интересна моя персона. — Миледи! Королева! Прошу, Королева! — одна из девчонок вдруг поднимает голову и выбегает передо мной. Она говорит на французском, хотя по внешности я бы сочла её гречанкой. — Умоляю вас! Миледи! Королева! Помогите мне! Королева! Помогите! Я вопросительно смотрю на неё, и в следующий момент делаю то, чего никто не ожидал. Я заговариваю на чистом французском. Отец в свое время дал мне хорошее образование, меня обучали лучшие учителя, которых только он смог найти. Я благодарна ему за это, наверное, так он хотел загладить свою вину передо мной. — Я не королева, и не миледи, — произношу я и, чуть кивая, продолжаю. — Я Махидевран Султан, фаворитка Падишаха Османской Империи. Я султанша, а не королева, — я внимательно осматриваю девушку с головы до ног. — Как твое имя? — Простите, сул-танша, — девушка кивает, и слегка запинается, при произношении нового для нее титула. — Меня зовут Элла, султанша. — Прекрасно, Элла, откуда ты? Из Греции надо полагать? Но почему говоришь на французском? — Мои отец и мать из Греции, там я жила до семи лет. Затем я попала в рабство, и была продана в одну французскую семью. Моя хозяйка мадам Мон Шер оказалась доброй женщиной, но три месяца назад она умерла, и я снова была продана на невольничий рынок. Поэтому я говорю на французском, султанша.       Я понимающе киваю. Вряд ли здесь найдется хоть одна рабыня, у которой не было бы ужасной судьбы. Если тебя продают, это само по себе ужасно, у большинства здесь нет семей, их убили или они умерли, или навсегда отреклись от своих детей, хотя последнее равносильно смерти, только тела то живы, а души уже давно мертвы. Я тоже лишилась семьи, не буквально, конечно, мои милые братья и отец живы, но сама я не могу ни видеть их, ни даже написать. Это ужасно, и временами тоска по братьями берет надо мной верх. Первое время в стенах дворца Манисы я плакала ночами, вспоминая родных и понимая, что никогда уже их не увижу. — С чем тебе нужно помочь, Элла? — возвращаться ей судя по всему некуда и не к кому, так зачем же она так отчаянно просит помощи? — Говори же! — Понимаете, султанша… — девушка вздыхает, закусывает нижнюю губу и теребит край дешевого платья. — Та женщина, — она указывает на калфу. — Сказала, что отсюда не выбраться… И единственный способ выжить это… постель падишаха… — Так и есть, — придавливаю я. Не хочется её обманывать и обнадеживать, да и смысл? — Но ведь тебе и нет резона отсюда бежать, у тебя нет ничего и никого, так в чем же тебе нужна помощь? — Я не хочу, понимаете? Не хочу становится… Я не из публичного дома… я же не вещь, — девушка умоляюще смотрит на меня, но что я могу сделать? — Я не хочу, я боюсь, я ведь не… Ради Бога, султанша, я не знаю к кому здесь можно обратится за помощью… — Успокойся, Элла, — я вздыхаю, у меня мало вариантов для помощи. — Я могу предложить тебе службу у меня, станешь моей служанкой, вроде как фрейлины на европейский манер. А когда придет время, мы подберем тебе мужа, согласна? У тебя будет шанс на свою семью и собственный дом, а пока ты будет служить мне. Как тебе?       Девушка бегает глазами по моему лицу без стеснения и хоть капли страха перед наказанием за подобное нарушение правил, а после кивает, и кажется, она готова броситься мне на шею. Она склоняется передо мной в низком поклоне и целует мою руку в порыве благодарности. Так у нее хоть появится шанс завести семью, обрести дом и счастье. Такого шанса она никогда не обретет в стенах этого дворца, может быть хоть одна пташка из этой золотой клетки обретет настоящее счастье. — Благодарю Вас, султанша! Благодарю! — она еще раз целует мою руку и, наконец, выпрямляется. — Да убережет Вас Господь, вы святая женщина! — Ну, полно, прекрати, тебе не за что меня благодарить, — я киваю ей и слегка треплю по плечу. — Я не святая, Элла, далеко не святая, к тому же у нас другая вера, если захочешь ты можешь принять её, если нет, то так тому и быть.       Я ободрительно улыбаюсь девушке и подзываю Нигяр Калфу, все еще ловя на себе удивленные взгляды окружающих меня рабынь. Элла благодарно улыбается и едва ли не плачет, ей лет пятнадцать, может чуть больше. Она довольно хороша собой, у нее русые волосы, греческий профиль и худощавая фигура. — Нигяр, я забираю эту девушку к себе в услужение, — калфа поражена и пытается возразить. — Но, Госпожа, завтра прибывает повелитель, Валиде приказала выбрать самых лучших рабынь из новеньких и устроить праздник… — Нигяр! Ты не слышала? Эта хатун отныне моя служанка, хорошеньких рабынь ещё много, я уверена ты найдешь кого еще выбрать, — я чуть наклоняю голову к левому плечу и изгибаю бровь в вопросе. — Не так ли, Нигяр? — Да, госпожа, — калфа склоняет голову и, скрепя зубами, соглашается со мной; я киваю и улыбаюсь. — Ну вот и прекрасно. Элла, идем, — я показываю рукой на выход. — Девушки…       Кивнув в знак прощания невольницам, спешу покинуть залу гарема, пока рабыни склоняются передо мной. Кажется, начало положено, это не корыстные цели, я действительно просто хочу помочь бедняжке. Разве все мы здесь не заслужили счастья? Но губы трогает победная улыбка, я знаю, что уже спустя не более, чем час, весь гарем будет в курсе маленького представления, в том числе Валиде и Хюррем, обе будут не довольны, я полагаю. Но чему быть того не миновать, ведь так?

***

Столица бурлит с самого утра, точнее переполох начался еще со вчерашнего дня, потому что прибыл гонец оповестивший, что повелитель с янычарами вернуться завтра, то есть уже сегодня. Дворец тоже охвачен предвкушением, все суетятся, готовятся, рабыни стараются выбрать себе лучшие платья из того узкого и дешевого выбора, что у них есть. Валиде с самого утра на взводе, она загоняла всех служителей дворца в приготовлениях к прибытию её сыночка. Сестры султана сохраняют большее спокойствие. Бейхан Султан, как и всегда сдержана и непоколебима, пожалуй, она получила львиную долю рассудительности и стати от своей матери. Наша дружба за последние полгода только укрепилась. Что же касается Хатидже, то юная госпожа, словно порхает над полом. Полагаю, её радует не только приезд нашего падишаха, быть может есть кто-то еще, кто сумел затронуть сердце хрупкой и нежной особы. Я была бы рада, Хатидже чахнет на глазах, я была свидетелем, кажется, трех её браков. В основном это были политические браки, которые были выгодны её матери и отцу, пожилые паши умирали один за другим на руках султанши. Полагаю, она заслужила любовь и семейное счастье. — Госпожа, — из водоворота мыслей меня вытягивает голос Эллы. Девушка не плохо освоилась за прошедшие почти двое суток. Валиде, как я и предполагала была недовольна, и даже отправила Дайе высказать мне это недовольство. Не знаю с чем связано такое переменчивое отношение матери султана ко мне. В свое время она заменила мне мать, которая так нужна была мне на протяжении всей моей жизни. За это я ей безгранично благодарна и буду всегда её уважать. — Все уже собираются в гареме, султанша. Сюмбиль Ага сказал, что повелитель уже в столице. — Как ты сказала? Сюмбиль Ага? — я рассмеялась. — Только ему так не говори, его зовут Сюм-бюль, Сюм-бюль, поняла? — улыбаюсь, девушка все еще говорит на французском, я ей отвечаю так же, но думаю, в скором времени она выучит наш язык. Конечно, выучит, того требуют правила гарема. — Мустафа уже там? У него закончились занятия? — Да, султанша, шехзаде уже в гареме, — Элла чуть запинается на титуле моего сына, для неё все это сложно. — Хорошо, тогда нам тоже пора, не хочется заставлять ждать, — как будто кто-то будет ждать.       Я подхожу к шкафчику доставая оттуда флакончик духов. Тонкий цветочный аромат, отдающим ноткой цитрусовых, едва уловимый, но пленяющий. Мои любимые духи, равно как этот аромат обожал и Сулейман. Я знаю… Усмехаюсь, в сочетании с маслом фрезии этот аромат раскрывается подобно бутону. Я чувствую себя комфортно, не знаю почему я так давно не касалась этих духов. Пара капель на запястья, на шею там, где исступленно бьется венка, и вырез декольте. Блаженно прикрываю глаза.       Критическим взглядом пробегаю по своему отражению. Мои завитые темные локоны уложены в высокую прическу, увенчанную аккуратной невысокой тиарой. Платье насыщенного бордового цвета в сочетании с бледным оттенком чуть тронутой лучами солнца кожи выглядит шикарно. Образ дополняют рубиновое колье, то самое, что повелитель преподнес мне в подарок, когда узнал, что я беременна. Я не надевала это украшение, потому что оно напоминало о потери нерожденного малыша. Пожалуй пора бы уже забыть про эту потерю и жить дальше. Прошлое в любом случае от этого не изменится. — Элла, — я киваю ей, в знак того, что я готова. — Идем, нам пора.       Девушка склоняется передо мной и следом за мной покидает мои комнаты. Мы направляемся к общей зале гарема, Валиде решила встречать сына именно там. Ну что ж, мне вообщем-то нет совершенно никакой разницы, в каком помещении он сделает вид, что меня не существует и пройдет мимо.

***

      Гул голосов, крики калфы, женский смех и топот. Все это сопровождало мое приближение к «золотой клетке». Гюльшах и Элла шли на шаг позади меня, после них примерно шагах в десяти плелись еще две рабыни, обычно молчавшие и мало что знающие обо мне, я не особо им доверяла, как и большинству людей в гареме. И чем ближе я походила к распахнутым дверям, тем отчетливее различала голос Мустафы, он говорил с Хатидже. Дайе Хатун вместе с Нигяр и Сюмбюлем старательно выстраивали девушек в два ряда. Последний, заметив мое приближение, засуетился. — Махидевран Султан! Внимание! Вставайте, бессовестные! — наложницы тут же повиновались, выстроившись и преклонив колени. Хатидже тоже повернулась к дверям и, увидев меня, тепло улыбнулась. — Девушки, ну же, живее! — Султанша, — я слегка склоняюсь; младшая сестра султана кивнула мне. — Мустафа, мой славный лев!       Мальчик кидается ко мне на шею и крепко меня обнимает. От объятий сына мне становится теплее и уютнее, я сразу чувствую себя защищенной и нужной. Малыш отпускает меня и с улыбкой начинает тараторить. — Мама! Я скучал, — я усмехаюсь, когда же он успел соскучится, если только утром я лично отводила его на занятия, прошла всего пара часов. — Учитель сказал, что я стал лучше писать! Мне нравится, я пишу хорошо! Он сказал, что я очень способный, и теперь я сам буду писать папе письма!       Я улыбаюсь. Теперь ему не потребуется писать письма. Падишах вот-вот прибудет. Я собираюсь ответить сыну, но Сюмбюль возвещает о приходе Валиде и Бейхан, и в этот момент на этаже фавориток показывается Хюррем. Я склоняюсь перед Султаншами и киваю в знак приветствия. — Валиде… Госпожа, — я снова выпрямляюсь и поднимаю голову. Бейхан мне ободрительно улыбается и внимательно осматривает меня с головы до ног, после чего довольно кивает. Я смущенно улыбаюсь и смотрю на Валиде. — Вам очень идет этот цвет, госпожа.       Валиде благодарно кивает мне и улыбается. Она в закрытом темно-синем платье, которое добавляет ей статности. Вообще, нужно отдать ей должное, что не наряд, то произведение искусства. Полагаю, эти образы стоят в разы дороже тех, что могут позволить себе даже её дочери. — О, благодарю, моя дорогая, — Валиде подходит ко мне ближе. Приближение Хюррем пока никто не замечает, не считая меня; я первая заметила, как двери на этаже открылись и девушка с рыжими волосами гордо вышла. — Это подарок моего сына?       Главная женщина дворца указывает на колье. Она пытается вспомнить, когда я могла получить его. Но голос беременной фаворитки за моей спиной перебивает меня и привлекает вниманием остальных. — Валиде Султан… Бейхан Султан… Хатидже Султан… — девушка склоняется перед членами династии, я киваю ей в знак приветствия и снова поворачиваюсь к Валиде. — Да, это подарок нашего падишаха, я получила его, когда узнала о своей беременности, — не уточняю какой именно беременности, хотя естественно Валиде понимает, что речь идет о потерянном малыше. — Хюррем, как ты?       Простая формальность, ничего более. — Все в порядке, Махидевран, не расстраивайся, я рожу здоровенького Шехзаде, — девушка, мило улыбаясь, кивает и гладит большой круглый живот. Мустафа хмурится; ему не нравятся её слова, но он не вмешивается. — Хюррем, — мягко одергивает её Валиде. — Не забывай, что перед тобой стоит первая фаворитка моего сына и мать его старшего наследника. Тебе стоит проявить уважение.       Я едва не хмыкаю. Какая защита со стороны Валиде! Она что, вспомнила о моем существовании? Помнится, все эти полгода она старательно холила и лелеяла Хюррем. Хотя я не могу обижаться на Хафсу Султан, руки у нее так или иначе были связаны и не только просьбой сына беречь девушку, но и тем, что она носила под сердцем внука или внучку для госпожи. Возможно однажды именно этот ребенок продолжит династию, и именно продолжение рода Али-Осман было высшей заботой женщины, а вовсе не бедняжка Хюррем. Все это раздражение от нервов, да. Я скучала по Сулейману, чтобы там ни было. — Простите, Госпожа, — фаворитка обращается к Хафсе, извиняясь перед ней, неизвестно за что. Я качаю головой. Плевать. — Я вовсе не хотела проявить неуважение, я…       Но тут в гарем входит Гюльфем и счастливо улыбается. Она спокойно произносит. — Повелитель прибыл. Госпожа, слава Аллаху, наш падишах вернулся живым и здоровым с победой!       Валиде радостно ей кивает и громогласно произносит. — Девушки! Живее! Поднимайтесь! — три слова, но силу они возымели, и рабыни тут же заняли свои места, опустив головы. Госпожа, улыбаясь, вкладывает одну свою ладонь в другую и спешит занять свое место. Вслед за ней встают старшая и младшая дочери, после мое место и подле меня Мустафа, затем Хюррем и наконец Гюльфем. — Внимание! — разносится эхом голос стражника. — Султан Сулейман Хан Хазрет Лири!        Он появляется в зале и словно приносит с собой свет, возвращая мне частичку моей души, возвращая мне спокойствие. Он цел и невредим! Наложницы в восторге, пытаюсь побороть себя, но то и дело стреляют глазками в сторону падишаха. Я же стараюсь даже не смотреть в его сторону, просто стою себе и дожидаюсь очереди, когда он пройдет мимо меня, снова посчитав, что я пустое место. — Матушка! — Сулейман крепко обнимает мать, и та облегченно вздыхает. Слава Аллаху, её сын вернулся живым, стоит перед ней, обнимает её. Разве для матери нужно что-то большее? — Как вы? Все в порядке? — Лев мой, сынок! — женщина едва сдерживает слезы радости, похлопывая сына по плечу и целуя в щеку. — Все в порядке, слава Аллаху, ты здесь, живой и здоровый, разве мне нужно что-то еще?       Падишах целует руки матери и улыбается Бейхан. Та теряет свое спокойствие и, смеясь, обнимает брата. — Мой милый брат, я рада видеть тебя живым и невредимым, Аллах услышал наши молитвы…       Что происходит дальше, я уже не слушаю. Я подавляю вздох. Знаю, что он пройдет мимо. Поэтому как только он поравнялся со мной и Мустафой, я лишь приседаю в низком поклоне и безразлично проговариваю «Повелитель». Когда я встречала его в Манисе, то лишь сдержано целовала руку, как того требовали правила, но даже в этот жест я вкладывала всю свою любовь. А после… после он уводил меня с собой в покои. Даже если он был жутко уставшим. Я знала, что важна для него, он дорожил мною и засыпал на моих коленях. Я прикрываю глаза, чувствуя как горло сдавливает боль. Больше этого не повторится.       Сулейман бросает на меня внимательный взгляд, а я стою все так же, делая вид, что вовсе не заинтересована в его приезде и в том, что в данный момент прямо передо мной стоит Султан трех континентов и что сотни других мечтают о моем положении. Даже Валиде кидает на меня изучающий взгляд, и лишь Бейхан скрывает проницательную улыбку. Проходит несколько долгих, мучительных мгновений, в которые я не смею даже вздохнуть. Я чувствую его взгляд. Он стоит так близко от меня. Всего лишь нужно протянуть руку.        Сулейман рассеяно переводит взгляд на Мустафу и наконец приходит в себя, когда мой лев с криком «Па-а-а-па» бросается ему на шею. Султан поднимает его на руки, снова балуя. Шехзаде уже достаточно взрослый, чтобы его поднимать. Но пока он единственный ребенок, то Мустафа забирает всю любовь и ласку отца себе. Только сейчас я поднимаю на них взгляд. Сулейман все также изучающе глядит на меня, видимо пытаясь что-то для себя понять. Он ожидал иного приема? — Я так скучал, папа! Ты не представляешь! В следующий раз ты возьмешь меня с собой, я буду как настоящий мужчина биться с тобой плечом к плечу!       Повелитель смеется. Пара фраз, объятия и, опустив Мустафу обратно на пол, Сулейман подходит к Хюррем. Девушка задыхается от счастья, целует его руку и в конце концов с удовольствием бросается в объятия любимого. Не то чтобы я завистливый человек, но это просто неприятно — на её месте должна быть я! Гордость и самолюбие задеты. Определенно, от этого желание действовать лишь усиливается.       Беременная фаворитка что-то с придыханием шепчем ему, такая бессовестно счастливая. Другие невольницы бросают на них любопытные и полные зависти взгляды, когда-то такие взгляды были адресованы мне. Ну, что ж времена меняются, мы видимо тоже поменялись. Но даже обнимая её, зарываясь пальцами в её рыжие локоны, касаясь её живота, он мимолетно снова бросает взгляд на меня. Кажется это моя маленькая победа, да? Или я просто стала параноиком, выдавая желаемое за действительное.       И последняя на очереди Гюльфем. Даже она дожидается его внимания, разрешения поцеловать руку и перекинуться парой фраз. Я же все еще в немилости. Интересно, он вспоминал обо мне во время похода? Правильно ли я сделала, что решила не напоминать о себе? Или так я лишь больше его отдалила и помогла Хюррем, отдав все карты в руки? — Матушка… Сестры… — он кивает и остальным. — Я пойду к себе, дорога была долгой и тяжелой, как и весь поход. Хюррем, — он окликает свою фаворитку. Я же, гордо вздернув, голову не желаю даже смотреть в сторону Султана. Я чувствую, что это ему не нравится, он прослеживает мою реакцию и только потом добавляет. — Я жду тебя у себя чуть позже, Хюррем.       Мы вновь преклоняем колени, и вслед за повелителем залу покидают и остальные члены его семьи. Сначала Валиде вместе с Бейхан, последняя улучает секунду что-то довольно мне улыбнуться и чуть заметно кивнуть, что я правда хорошая актриса? Хатидже Султан о чем-то рассуждая с Гюльфем также направляется подальше от золотой клетки. Хюррем же довольно улыбается и иронично произносит. — Махидевран, — тянет девушка. — Ты кажешься какой-то расстроенной, ах, да! Падишах же позвал меня, а не тебя, ты же его первая и главная фаворитка, вот только ночуешь ты всегда одна… Не печалься, он не скучает.       И кивнув мне на прощание, уходит. Я выдыхаю, мне нужно тоже идти. Гюльшах, замечая мое состояние, забирает Мустафу и расспрашивает его о том, как прошел день. Он идет передо мной, я же иду с Эллой, девушка ни о чем не спрашивает. Наверное она понимает, каких титанических усилий мне стоило делать из себя холодную и безразличную, тогда как каждая клеточка тела желала обнять его и навсегда забыть все прошедшие полтора года, как страшный сон, что больше не повторится.

***

      Последние лучи уходящего светила потонули в наступающей ночной темноте. Так же тону и я. В одиночестве, пустоте, в темноте. Это страшно и настолько привычно, что я уже даже не знаю, что ужаснее: само одиночество или же то, что я к нему привыкла. Как только по приезду Сулейман призвал к себе Хюррем, девушка не покидала его покои почти сутки. Прекрасно, я больше, чем уверена, что она до сих пор их не покинула. Весь сегодняшний день я провела вне своих комнат, как и конец вчерашнего. Я старательно делала вид, что меня вовсе не волнует тот факт, что он сейчас с ней. И в конце концов смысл лгать себе? Я хочу быть на ее месте. Да, это зависть, это ревность, это боль!       Двери открываются, и входит Элла. Я поднимаю голову и улыбаюсь. Она совсем еще девчушка, ей действительно пятнадцать лет — через пол года должно исполнится шестнадцать, — и она невысокого роста. Хатун подходит ближе и склоняется, у нее какие-то новости. Я указываю рукой на тахту рядом с собой. — Что-то случилось, Элла? — я внимательно смотрю на девушку и посильнее запахиваю на груди теплый платок. — Хюррем Хатун покинула покои Повелителя, Султанша — я хмыкаю. По сути у них в любом случае ничего не было, все-таки девушка до сих пор беременна. — Но по приказу Валиде к Повелителю отправили рабыню.       Конечно, он провел более полугода без своего гарема, теперь Повелителю хочется расслабится. И раз уж одна его фаворитка в немилости, а вторая беременна, на помощь придут податливые невольницы. Я морщусь. У него и в Манисе время от времени были другие наложницы, но ни одна из них не оставалась более чем на одну ночь, не каждая из них собственно и получала эту ночь. — Рабыню?.. — я хмурюсь и тяжело вздыхаю. — Не говори мне кто это, я не хочу знать…       Настроение падает вниз с такой скоростью, что оно должно бы разбиться. Я закусываю нижнюю губу. А на что ты надеялась, Махидевран? Что он призовет тебя? После того, как почти год ему было плевать, и он никаким образом не обращал на тебя внимание? Ты не написала ему ни одно письма, а он и не заметил! Ради Аллаха, прекрати быть такой глупой и наивной. — Султанша, я слышала от одной из рабынь, что у падишаха были еще две фаворитки до Вас, — я киваю. Полагаю, девушке интересно узнать о них. — Вы… — Хочешь, чтобы я рассказала? — теперь настала её очередь кивать. Я не знаю, почему я доверяю ей, но это так. В любом случае, одно мое слово, и любая из моей прислуги будет казнена. — Да, у него были две фаворитки до меня. Фюлане и Гюльфем, у обоих были дети, сыновья правильнее сказать. Мальчики умерли во время эпидемии оспы, — я вздыхаю. — Если захочешь, я расскажу тебе подробнее, но позже, а сейчас сходи мне за молоком с медом, я очень устала сегодня. — Как скажите, Госпожа, — Элла поднимается и, поклонившись, ступает к дверям. В этот момент в покои влетает Гюльшах. Я в удивлении поднимаю брови. Вроде как я уже распустила всю прислугу, что-то произошло? — Гюльшах? — Элла закрывает за собой двери, и я внимательно смотрю на одну из приближенных служанок. — Что-то произошло? Что-то с Мустафой? — Хюррем Хатун покинула покои нашего Повелителя… — Я знаю это, Гюльшах, что-то еще? — Валиде приказала отправить к Султану её верную подругу. В покоях Падишаха Гюльнихаль Хатун.       Гюльнихаль? Валиде решила отправить бедняжку на смерть? Хюррем ведь растерзает её, коли узнает, что именно она заняла её место на ложе Сулеймана. Мне, пожалуй, даже жаль её. Гюльнихаль, конечно, не Хюррем. Я хмыкаю. Ну вот значит как решила сыграть Валиде. Видимо она считает, что Повелитель больше не примет меня, и по сему, чтобы избавиться от рыжеволосой девицы, она подкладывает под сына её подругу. Омерзительно. Вряд ли это сработает, Хюррем свое не отпустит, этот наглый ребенок до последнего будет тянуть на себя понравившуюся игрушку, но Хафса Султан видимо об этом не подумала. — Что ж, чудесно, это все новости? Или ты хочешь меня чем-то еще порадовать?       Гюльшах открывает и закрывает рот, она ждала не этой реакции. Я ухмыляюсь. Что ж, значит я двигаюсь в нужном направлении. — Ступай, я хочу спать, — и служанка покорно покидает мои покои.

***

      Царство Морфея окутывает меня, в последнее время я стала спокойно спать, даже без настоек лекарей. Но череду моих снов прерывает какая-то суматоха, кто-то бегает, топочет и кричит. Я переворачиваюсь на другой бок и снова возвращаюсь в блаженное спокойствие. — Султанша! Султанша! — я мотаю головой и открываю глаза.       Ну что еще случилось? Передо мной стоит стоит Гюльшах, она взволнована и слегка бледна. Ради Аллаха, что такое? Неужели что-то с Мустафой? — Что такое, Гюльшах? Что-то с Мустафой? — я сажусь в постели и потираю шею. За окнами непроглядная темнота, еще глубокая ночь. Что же произошло? — Нет, с Шехзаде все в порядке, Султанша, но… — служанка запинается. — У Хюррем Хатун начались роды.       Хюррем Хатун рожает. О Аллах, пусть она родит девочку, прошу, пусть это будет здоровенькая девочка. — Подай мне платье, живее, Гюльшах. Я обязана быть на наречении ребенка, когда тот родится.       Девочка. Девочка. Пусть это будет девочка!