under hatches (H.S.)

      — Сэнди, если твоё молчание тебе помогает, то я готова ждать, когда ты захочешь говорить. Если твоё молчание — это протест, то ни к чему хорошему это не приведет. Ты только ещё больше замкнешься в себе, и тогда твоё выздоровление может оказаться под вопросом.       Я сидела на дурацком диване в блёклую разноцветную полоску в кабинете миссис Уорингтон. Она — мой психолог. И вот четвертую встречу подряд она пытается вытянуть из меня хоть слово. Но я не поддаюсь и молчу изо всех сил. Хотя очень хочется сказать, что никто из них не понимает что мне пришлось пережить не только за те месяцы заточения, но и в момент, когда Луи наставил на мою голову пистолет. Чем всё закончилось, кстати, я знаю только с рассказов отца. Я получила полю от Томлинсона. Мне повезло, она не задела сердце и позвоночник. Только пробила легкое. От болевого шока я сразу же потеряла сознание, и тогда все подумали, что я умерла. И пока Гарри пытался привести меня в чувства, Луи, выстрелив в него, убил… Мне отказывались показать, где похоронен Гарри. И больше никаких подробностей не говорили. Я не знала, что стало с Найлом и Зейном. Все вокруг меня молчали и ходили на цыпочках.       В себя я пришла через несколько дней в больнице. Врачи объясняют, что я так долго не приходила в сознание из-за усталости. Но лучше бы я вообще не открывала глаза, чем жить в мире, в котором нет Гарри. Я сразу же спросила у отца о нём и после его рассказа я замолчала. Мне нечего было больше сказать. Я лежала и молча плакала, пытаясь осознать, как жить дальше.       Пока я была в больнице, ко мне приходил Майкл. Он держал мою руку в своей руке, что-то говорил мне, что-то спрашивал. Но я не слышала. Лишь тихо просила его уйти, потому что я больше не испытываю к нему тех чувств, что раньше. Он ещё приходил какое-то время, а потом перестал. И этому я была только рада.       Из больницы меня выписали примерно через месяц. Оттуда меня забрал отец с охраной. Она теперь была с нами всегда и везде. Особенно рядом со мной. Даже когда я была дома и лежала в своей комнате, то на первом этаже всегда дежурил кто-то из охраны. Это дико раздражало. Это напоминало мне моё заточение, когда я были лишена свободы. И сейчас из-за этих чертовых громил я вновь чувствовала себя в заточении.       Сразу после того, как я вернулась домой, к нам пришли из полиции. Они спрашивали меня о похищении, о том, кто это сделал. Спрашивали про то время, когда я находилась в том доме, что за люди там были, о чем они говорили между собой, что говорили мне и как ко мне относились. Мне приходилось отвечать, но делала я это вяло, без подробностей. Я спрашивала у следователя про Зейна и Найла, но он не отвечал на мои вопросы, объясняя тем, что идёт следствие и я, как главный свидетель, должна оставаться не предвзятой, а для этого им необходимо держать меня в неведении о судьбах тех, кто держал меня в плену. Эти слова казались мне бредом, выдумкой, будто бы от меня нарочно что-то скрывают. Но правду я так и не узнала.       Через какое-то время, когда отец уже не смог выдерживать моей депрессии и моего молчания, он нашел мне психолога. Миссис Уорингтон, кстати, была достаточно терпеливой женщиной. Она не злилась на меня за то, что я молчу и не отвечаю на её вопросы. Да, она пыталась разговорить меня как могла, но делала это спокойно. Хотя сегодня была только четвертая наша встреча. И я продолжала бы молчать, но женщина затронула больную для меня тему. Гарри. Я понятия не имела, откуда она про него узнала, но я хотела, чтобы она заткнулась сейчас же.       — Сэнди, тебе нужно смириться с тем, что Гарри умер. Его уже не вернуть, — я гневно посмотрела на неё, — И ты сама должна понимать то, что это была не любовь. Твой отец рассказал мне, что ты спрашивала в больнице о неком Гарри, который был одним из тех, кто держал тебя в заложниках, — будто бы отвечая на мой немой вопрос, сказала женщина.       — Не смейте говорить о нём, — прошипела я, гневно глядя на неё.       — Сэнди, твоим чувствам есть объяснение. Это не любовь, как ты считаешь. Это что-то вроде заболевания. Называется Стокгольмский синдром. Ты слышала о таком заболевании?       Я не слышала и понятия не имела, о чём говорит эта женщина. Видимо, вновь прочитав мои мысли, она продолжила:       — Стокгольмский синдром — это чувство симпатии, которое испытывает жертва к своему мучителю. Именно это ты и чувствуешь, Сэнди. Тебе просто было необходимо чувствовать что-то светлое и хорошее, когда вокруг тебя было это зло. И ты нашла такой выход. Ты привязалась к Гарри и тебе показалось, что ты влюблена. И такое часто случается, Сэнди. Это не только твой случай. Я уверена…       — Замолчите, — обессилено прошептала я, опуская ноги с дивана на пол, намереваясь уйти, — Вы не знаете ничего. Никто из вас и понятия не имеет о том, что со мной произошло. И даже если я Вам расскажу, то ничего это уже не изменит. Вы лишь сочувственно покиваете головой и продолжите втирать мне какую-то дичь про то, что нужно оставить прошлое позади и жить дальше. Так вот знайте, такое прошлое позади не оставляют. Это становится твоим настоящим и будущем. И я сейчас говорю не о том, что я была в заложниках, что меня били, что меня изнасиловали. Нет. Я сейчас говорю о том чувстве, которое возникает после слов о том, что Ваш любимый человек мертв. И пока Вы лично не испытаете этот ужас, то вам меня не понять.       Я закончила свою тираду и вышла из кабинеты психолога, напоследок сильно хлопнув дверью.       — Вставай, мы едем домой, — пробубнила я охраннику, который сидел возле кабинета.       Мне уже никто не поможет. Единственный вариант — уехать отсюда как можно дальше и больше никогда не возвращаться.

***

      — Ты не разговаривала со мной несколько месяцев и первое, что ты говоришь мне за всё это время — это то, что ты решила уехать? Сэнди, так нельзя.       Отец, держась руками за голову, ходил из стороны в сторону. Я вернулась домой около получаса назад и сразу сообщила ему о своём решении. Его он воспринял без энтузиазма. Поэтому сейчас я сидела на диване в нашей гостиной и следила за отцом, в надежде, что скоро он успокоится, и мы спокойно обсудим мой отъезд.       — Я не могу снова потерять тебя, — прошептал он, наконец садясь на диван рядом со мной.       — И не потеряешь. Я не умираю. Я просто уезжаю. И это не значит, что мы больше никогда не увидимся. Просто я не могу жить в Лондоне. Всё слишком сложно и слишком много воспоминаний.       — Но почему я не могу поехать с тобой? Ведь проще, когда рядом есть родной человек, — настаивал отец.       — Нет. Не сейчас. Сейчас я должна разобраться в себе. Сама. Одна.       Отец посмотрел на меня грустными глазами и, тяжело вздохнув, всё-таки сдался и кивнул в знак согласия. Вещи я собирала в полной тишине. Я решила не брать с собой много одежды. Она в том числе напоминала мне мою прошлую жизнь и то, чего уже не вернуть. Поэтому вещей я брала по минимуму, с посчетом закупиться новыми уже в Америке. Отец в это время бронировал мне билет на самолет и гостиницу в Нью-Йорке. Сначала я решила остановиться именно там. Пару лет назад мы с отцом ездили туда, и город мне безумно понравился. А дальше я, возможно, перееду куда-то в другое место. Пока же я планировала просто шататься по Нью-Йорку, ходить в кино, музеи, на выставки. Заняться чем угодно, лишь бы не вспоминать о Гарри. А это было куда сложнее, чем кажется.       — Вылет у тебя сегодня ночью, это самое ближайшее, что есть, — папа стоял в дверях с распечатанными электронными билетами в руках, — Гостиницу я тоже забронировал. Как определишься, снимем тебе квартиру. И я могу договориться насчет университета, чтобы тебя перевели и ты продолжила…       — Спасибо, папа, — я грустно улыбнулась отцу и жестом позвала его сесть рядом со мной на кровать.       — Обещай, что будешь звонить мне каждый день, — папа смахнул слезу с глаз и отвернулся от меня, чтобы я не видела, что он плачет.       — Обещаю.       Время до отлета прошло слишком быстро. Но главное, что мы успели с папой съездить на кладбище, к могилам мамы и брата. Я должна была с ними попрощаться, ведь я собиралась никогда больше сюда не возвращаться.       Стоя в аэропорту, я слушала последние наставления отца. Он просил быть меня внимательной, осторожной и не попадать в неприятности. А если что не так, то велел сразу же возвращаться домой. Я устало улыбалась ему и кивала, обещая, что так и будет. Мне нужно было успокоить его перед разлукой.       Уже у трапа я обернулась на здание аэропорта, в последний раз вдыхая морозный лондонский воздух. Мне хотелось сохранить это ощущение в себе, но я не могла. Поэтому, встряхнув головой, прогоняя прочь все сомнения, я решительно зашагала вверх по трапу.       Моё место было в середине салона, у окна. Я села и сразу же достала наушники. Если честно, то я очень боялась летать. И только музыка могла меня успокоить. Помню, как мама, когда я была маленькой, во время перелетов напевала мне разные песенки. Тогда я успокаивалась и засыпала.       — Ещё чуть-чуть и ты порвешь наушники, — раздался голос рядом.       Я повернулась и увидела рядом с собой миловидную девушку. По возрасту ей было столько же, как и мне. Её длинные шелковистые волосы, цвета молочного шоколада, были собраны в неаккуратный пучок, а на лице сияла белоснежная улыбка.       Оторвав взгляд от девушки, я посмотрела на свои руки, которые теребили наушники и напрочь их запутали.       — Нервничаю, — сбивчиво ответила я и попыталась улыбнуться.       — Боишься летать? А я люблю. Это же круто. Такая громадина, полностью набитая людьми и их хламом, летит и не падает. Чудеса, да и только. Я Элеонора, — она протянула мне руку и я пожала её, — Имя дурацкое, знаю. Поэтому все называют меня Нора.       — Очень приятно. Я Сэнди, — я вновь улыбнулась своей новой знакомой, — Часто летаешь в Нью-Йорк?       — Я сейчас там живу. Сама отсюда, но после школы решила не оставаться здесь. Дождливая и пасмурная Англия не для меня.       — А чем занимаешься в Америке?       — Я фотограф. В прошлом году закончила фотошколу. Теперь работаю в небольшом издательстве фотографом. Ну и так, для себя фотографирую в свободное время. А ты в Америку на учёбу?       — Нет. Ну, пока нет. На самом деле, я не знаю, чем займусь в Нью-Йорке. Первое время планирую просто гулять по городу и ничего не делать.       — Турист, значит, — Нора улыбнулась и подняла вверх большой палец левой руки, — Нью-Йорк отличное место для этого. Там столько всего интересного. Если тебе нужен гид, то я с радостью покажу тебе этот город, — она ловко достала визитку из карманчика своей сумки и передала её мне.       На маленькой картонке в форме фотоаппарата значилось имя девушки «Нора Дэвидсон» и её контактный телефон.       — На самом деле, я уже была в Нью-Йорке пару раз. Ездила туда вместе с отцом, — я заметила, что Нора смутилась, видимо, подумал, что я пытаюсь от неё отвязаться, хотя это было не так, — Но раз ты там живешь, то ты точно знаешь этот город лучше, чем я, верно? Поэтому я обязательно позвоню.       — Отлично. А я прихвачу с собой фотоаппарат и сделаю парочку твоих снимков. Уж очень фактурное у тебя лицо, — девушка сделала рамку из пальцев и начала смотреть на меня через неё, прищурив один глаз, на что я рассмеялась.       Три года спустя       — Нора, я уже выхожу, такси ждёт меня внизу, так что я сажусь и еду. Поэтому прекрати на меня кричать.       Я, как могла, пыталась успокоить свою подругу. Она звонила мне уже четвертый раз за последние полчаса. С каждым разом голос девушки становился всё рассерженнее, и это заставляло меня собираться быстрее.       — Нора, я не опоздаю. Я уже в такси, — я протянула водителю бумажку, на которой был указан адрес выставочного центра, куда мне и нужно приехать как можно скорее, — В конце концов это не только твоя выставка. Я её организовывала тоже, и без меня не начнут. А я приеду уже скоро, жди, — быстро нажала на кнопку окончания разговора, чтобы Нора не начала вновь кричать на меня.       Подруга волновалась перед каждой выставкой, но сегодняшний день особенный. Должен приехать какой-то коллекционер из Англии, и агент Норы сказал, что этот мужчина очень заинтересован её работами. Поэтому подруга была вся на взводе ещё с момента подготовки к выставке. Этим, кстати, занималась я.       Вместе с Норой мы работаем чуть больше года. Сначала мы просто дружили. В Нью-Йорке она стала мне единственным близким человеком. Какое-то время мы даже жили вместе, пока она не переехала в Бруклин, к своему парню. Но, несмотря на это, наша дружба не прекратилась. А работа её только укрепила.       Уже в третий раз я организовывала для Норы выставку. В этот раз здесь будут не только богатые люди Манхеттена, но и должны приехать некоторые знаменитости, чему мы были невероятно счастливы.       Когда мы подъехали к выставочному центру, то я расплатилась с водителем и быстро выскочила из машины.       — Я уже здесь, — забежав в комнату организаторов, оповестила я, — Сейчас я только выпью стакан воды и может начинать.       — Когда-нибудь я убью тебя, Сэнди Тейтон, — пригрозила мне Нора, на что я лишь улыбнулась.       Мы вместе вышли из комнаты и двинулись к небольшому подиуму, который стоял в центре зала. Оглянувшись на подругу и получив от неё улыбку, я выдохнула и, поднявшись на трибуну, встала у микрофона.       — Добрый день. Мы рады приветствовать вас на выставке молодого фотографа Норы Дэвидсон. Для начала хочется выразить огромную благодарность нашим партнерам, которые помогали нам с организацией выставки и были рядом во время создания этих работ. Ваша помощь для нас неоценима. Ну, а теперь я представляю вам виновницу сегодняшнего события Нору Дэвидсон и с удовольствием передаю ей слово.       Нора, сияя счастьем, поднялась на трибуну и, после того, как крепко обняла меня, заняла место у микрофона.       Я же спустилась к гостям и решила пройти осмотреться. Мне необходимо было быстро проверить, всё ли на своих местах, а если нет, то быстро исправить все недочеты. Но меня отвлекли фотографии. Некоторые из них были сделаны давно. Например, эта. Тогда был обычный наш с Норой бабский день. Мы напились вина и сидели в её квартире, обсуждая какую-то глупость. Тогда подруга предложила пофотографироваться, а я долго отказывалась, но, в итоге, сдалась. Фото, если честно, получились невероятные, а эта нам обеим понравилась больше всего. Тогда Нора сказала, что обязательно возьмёт её для своей выставки.       Я улыбнулась и двинулась дальше. Здесь были фотографии разных людей, разных национальностей. Нора вообще испытывала слабость, как она говорила, к фактурным людям и буквально заставляла их фотографироваться. Но подавляющее число фотоснимков были со мной. Нора без конца повторяла, что я её лучшая модель. Первый раз она это сказала после этой фотосессии. Я тогда только изменила имидж — отстригла свои длинные волосы. Нора долго ругала меня за это, но ровно до фотосессии. Она тоже была сделана в квартире подруги. Мы тогда взяли джинсовую куртку и рубашку её парня. Нора после каждого кадра говорила, что я будто бы самая настоящая фотомодель.       А эта фотография моя любимая. Я тогда увидела это платье в витрине одного из магазинов и уже сразу представила, как Нора меня в нём фотографирует. И тогда состоялась наша первая профессиональная фотосессия. Мы нашли визажиста и парикмахера, арендовали фотостудию и кучу разной фото-техники. Нора была в восторге, как и я.       — Девушка на фото очень счастлива, — передо мной встал мужчина так, что я видела только его затылок.       — Да, это верно, — сбивчиво ответила я.       — Знаете, что в этой фотографии самое прекрасное? Она живая. Она живая настолько, что, поставь перед ней завядший цветок, то и он оживёт. И всё из-за взгляда девушки. Он излучает жизнь.       — Возможно, вы и правы, — я была смущена таким комплиментом, хотя мужчина, судя по всему, и не заметил, что за его спиной стоит та же девушка, что изображена на фото.       — Я долго искал такую. Правда, слишком долго, — на миг голос мужчины показался мне невероятно знакомым, будто бы я слышала его в далеком прошлом, — И наконец-то я нашел тебя, Сэнди.       Это было как дежавю, потому что вновь перед тем, как потерять сознание, последнее, что я увидела, это зеленые глаза парня, который снился мне каждую ночь.