On se reverra

POV Саша

Когда мы покидаем гостиную, Илья держит меня за руку. Его пальцы такие тёплые и надёжные, что я неосознанно не отпускаю его даже войдя в комнату. Здесь никого нет, пусто и наверняка темно, звуки доносятся приглушённо, и мне это нравится. Мне нравится шампанское, совсем немного ударившее в голову, нравится новогодняя ночь, в которой сейчас есть только мы с Ильей, и нравится сам Илья. Потому я тяну его назад, обращая на себя внимание, и пока он не успел сориентироваться, запускаю руку в его волосы и прикасаюсь к губам. Даже зная, что он меня оттолкнёт, я не могу не попробовать снова. Совершенно неожиданно Илья обнимает меня, точно как я представлял чуть ли не каждую ночь. Не отстраняется, наоборот, отвечает на поцелуй, не пугаясь моей неумелости и дикого волнения, заставляющего дышать через раз. Губы Ильи горячие и родные, шепчут мне что-то, но я не могу разобрать, пьянея от его дыхания сильнее, чем от алкоголя. И от долгого поцелуя немного кружится голова. Я ещё не знаю, как это делается правильно, но всё происходит интуитивно — легко провести языком по нижней губе, прикусить мягко, для остроты ощущений, проникнуть языком внутрь, совсем немного, пока Илья не перехватит инициативу. У него гораздо больше опыта, он целует уверенно, заставляя повторять за ним, его язык соприкасается с моим, и это безумно приятно. Кажется, если бы Илья не держал меня, обнимая, я уже свалился бы на пол от счастья. Но счастье — субстанция непонятная и недолговечная, разрушается легко и очень быстро. Моё — прямо сейчас громким и паническим криком мамы. Внутри всё сразу холодеет. До меня начинает доходить, какую ошибку я допустил, и как подставил брата. Мысленно я ругаю себя и готов объяснить маме, что это я во всём виноват, но они сообща заставляют меня уйти. Пока я возвращаюсь в гостиную, чувствую, что колени дрожат от смеси всех пережитых только что эмоций, но я вполне понимаю, что сейчас первоочередная задача — не дать отцу присоединиться к Илье и маме, иначе брату точно не поздоровится. Зайдя в комнату, я плотно закрываю за собой дверь. На счастье, из-за телевизора не слышно звуков ссоры, а, может быть, это только потому, что она ещё не началась. Для страховки решаю увести папу ещё дальше. — Пап?.. — Я боюсь, что его не окажется в комнате, но он отзывается, и я могу продолжать: — Пойдём на балкон смотреть салют? — Пойдём, только тапочки надень. А остальные где? — Секретничают у нас в комнате, скоро придут. — Я протягиваю руку вперёд, папа берет меня под локоть и ведёт на балкон. Здесь прохладно, потому что окно распахнуто настежь, очень громко слышны взрывы салютов и фейерверков, и этот грохот заглушает даже концерт за стенкой. Временно я могу быть спокоен — отец точно ничего не узнает, по крайней мере, пока мама не расскажет ему сама. Мне страшно представить, что тогда будет. Мне и сейчас страшно за Илью. Хочется вернуться в нашу комнату, узнать, как он там, но я терплю, с трудом отвлекаясь от мрачных мыслей, чтобы поддерживать диалог с папой. Минут через пятнадцать всё начинает затихать. К этому времени я ужасно замерзаю, пальцы окоченели, и я грею их друг о друга, стараясь делать это незаметно, но папа всё равно видит. Его ладонь, тоже прохладная, смыкается вокруг моей. — Всё, Шурик, возвращаемся. — Давай ещё постоим… — вяло возражаю, одновременно боясь навредить Илье нашим возвращением, но и понимая, что замерз уже достаточно сильно, и пора в тепло. — Саша, ну что ты как маленький. — Папа, не слушая моих протестов, берёт за руку и выводит в гостиную, закрывая балконную дверь на защёлку. — Надо согреться. Пока он ходит до кухни, чтобы заново поставить на плиту успевший остыть чайник, я тихонько выскальзываю в коридор, но голосов Ильи или мамы уже не слышно, и это пугает, кажется, сильнее, чем если бы они до сих пор ссорились и кричали. Терпеть не могу тишину, за ней редко кроется что-то хорошее, а сейчас я даже представить не могу, до чего они дошли в своём разговоре на повышенных тонах. Коридор протяжённостью всего пару метров кажется мне невозможно длинным, дверь в комнату заперта, и, приблизившись к ней, я понимаю, что оттуда доносятся тщательно скрываемые рыдания. — Мам? Меня самого уже трясёт от целого коктейля разных чувств, которым нужно дать выход. Я виноват, а досталось, судя по всему, брату, да и ей сейчас плохо, и всё это из-за меня. — Мам, ты слышишь?.. Всё, сейчас я сам расскажу ей правду. Она откроет дверь, впустит меня, и я признаюсь, что это была моя инициатива — целовать Илью, а он не виноват, он ничего этого не хотел, это было в первый и последний раз… Лишь бы она открыла дверь, лишь бы ничего не случилось. — Мам, впусти меня, — намеренно делаю голос максимально жалобным. Она никогда не может устоять перед таким тоном, потому я, когда нужно, получаю требуемое. Точно так же и сейчас, не проходит и минуты, как замок проворачивается, и дверная ручка под моим напором наконец поддаётся. Мама сразу же бросается ко мне. — Сашенька, прости меня, это я во всём виновата… — Она уже не плачет, но голос сбивчивый, и я через объятия чувствую, как часто и резко она дышит. — Папа не слышал? Не надо, чтобы он знал, он и так много переживает… Не бойся, Сашенька, больше такого не произойдёт! Он тебя и пальцем не коснётся, обещаю… Её сумбурная речь прерывается судорожным вздохом, и я пользуюсь этим, чтобы вставить хоть словечко: — Мам, послушай, Илья ни при чём. Я сам виноват… — Нет, Саша! Нет! — Она крепче прижимает меня к себе, будто я и в самом деле в большой опасности. — Это Илья тебе такое говорит? Не слушай его, ты ни в чём не виноват. Ты слишком много позволяешь ему и вечно защищаешь, а он… — Мамин голос начинает прерываться — снова плачет. Пытаюсь утешить её, глажу ладонями по плечам и рукам, одновременно отстраняясь — обниматься сейчас не хочется. — А он всю жизнь тебе испортил… — Мам, пожалуйста, хватит. — За Илью ужасно обидно. Чем он заслужил такое отношение? Сколько себя помню, он всё время помогал мне, оберегал меня и поддерживал. Делал для меня всё в ущерб собственным интересам. А сколько времени он потратил, пока я был совсем беспомощным, и подумать страшно. — Это неправда. Ты же знаешь, он никогда не делал мне ничего плохого. Не знаю, что я говорю неправильно, но после моей фразы мама буквально заливается слезами, не может выдавить из себя ни одной цельной фразы, только бормочет неразборчиво: — Как же, как же, не делал… всё из-за него… глупый маленький ребенок… всё из-за… Я почти не вслушиваюсь в слова — всё равно ничего не разобрать, да и мыслями я всё ещё с Ильей. Неизвестно, где он сейчас. То, что его нет в квартире, уже понятно, иначе давно бы зашел сюда, обозначил своё присутствие, знает ведь, что я буду волноваться. Видимо, пока мы с папой стояли на балконе, он успел уйти, но от этого ещё беспокойнее: куда он один, среди ночи, без вещей?.. Нужно срочно позвонить, вот только пока мама рядом, сделать этого я не могу. — Мам. — Стараюсь говорить как можно мягче, чтобы не спровоцировать очередной приступ истерики. Я всегда думал, что мои родители — образец выдержки и терпения, но, как оказалось, любым чувствам бывает предел, и я уже не знаю, как себя вести. — Мамуль, пойдём к папе, а то он там один… Праздник ведь. Вы так и не видели подарок… — Да… Да, пойдём, конечно. Я беру её за руку и веду по коридору к ванной. На полпути нам встречается папа. — Секрет на троих — это уже не секрет. Если вы не готовите мне сюрприз, я тоже хочу участвовать. Ой, Нинок, ты в порядке? В прошлом году не было столько хорошего, чтобы так его оплакивать. Нин, ну, ты чего? Точно не уверен, но, судя по звукам, мама закрывается в ванной, так и не ответив папе. — Саша, чего она? — Растрогана подарком, — сходу сочиняю я. — Не знал, что она у нас такая сентиментальная. А мне можно посмотреть? — Сейчас принесу. — Наконец-то появился повод вернуться в комнату за телефоном! — Пообещай не плакать. — Надеюсь, это будет не лук. — Я чувствую, что папа говорит это с улыбкой, но в голосе больше беспокойства, чем смеха. — А где твой брат? — Я и сам не знаю. Проверь, как там мама. Затаив дыхание, я дожидаюсь, пока папа достучится до мамы, и, как только дверь за ним закрывается, бросаюсь в комнату. Нахожу на столе телефон. Давно не новый, но всё ещё рабочий слайдер Нокиа озвучивает мне каждый шаг, когда я жму на кнопки, но я даже не вслушиваюсь в механический голос — набор действий доведён уже до автоматизма. Гудки в трубке длинные и протяжные, почти стонущие, я закусываю губу в ожидании и вдруг слышу знакомую мелодию звонка из-за двери. Чертыхаюсь, быстро сбрасывая вызов — похоже, Илья забыл свой телефон здесь. Это плохо, очень плохо. Тревога с новой силой охватывает сознание, я чувствую себя как никогда беспомощным и покинутым. Брата не бывало рядом и раньше, но я всегда знал, где он, с кем и когда вернётся. Всегда был спокоен за него и, если что, мог позвонить, услышать его голос. Сейчас всё не так. Я в полном неведении и могу только надеяться, что он вернётся завтра целый и невредимый… Только бы с ним всё было в порядке, Господи, прошу!..