Втроем нам тесно

      Казалось, что падать уже некуда. Все этажи своей личной кособокой постройки, на верхушке которой он стоял, уже преодолены, а сквозь кору к ядру не пробиться. Всё же слои земли куда толще, чем самообладание Старка. Это он осознал, стоило только прийти посылке.       Хватило одного взгляда Роуди, чтобы понять ─ он знает, о чём думает Старк в этот момент. Взгляд в душу, куда-то под кожу, куда ещё никто не забирался для того, чтобы приласкать, помочь и утешить. Побыть рядом, просто потому что хочется. Не потому, что от него что-то требуется, а потому, что важно именно то забитое и побитое внутри, а не то, что снаружи ─ не менее побитое и забитое, только в потрёпанной маске лицедея. В этот раз было так же, как и в другие. Все хотели пнуть побольнее. Задеть за живое, еле дышащее в груди. Такое униженное и растоптанное. Все хотели бросить вызов выдержке, которая уже не была стальной лет эдак сто. Тони так и думал, что он дряхлый и немощный старичок. Не Старк, а Карк.       Пока Тони распаковывал коробку, его руки дрожали. В горле пересохло, а язык прилип к нёбу. Эта дрожь в пальцах отдалась жуткой неприязнью к себе. С чего бы ему испытывать вообще хоть что-нибудь к тому, кто поступил с ним таким образом? Старк уже боялся интерпретировать свои эмоции нормально, потому что их стало очень уж много. Хватило бы на всех расколовшихся Мстителей вместе взятых.       Когда он присел за стол, вытаскивая из конверта сложенный лист, то нашёл в себе силы заглушить боль и не думать, по крайней мере, пока будет читать. Пальцы скользнули по гладкой бумаге, а взгляд впился в неровные буквы.       Слова будто хотели отпечататься с внутренней стороны его тела. Где-то между передними и задними рёбрами в том закутке, где кое-что ещё жило и было в состоянии жить дальше. Слова жгли радужку глаз. Они выжигали на всём теле страшные руны собственной обиды. Но…       Разве для Стива Мстители ─ не семья? Разве всё то, что было, ─ это только скоротать время? Просто потому, что ничего другого не было? Тони осознал, что хочет заплакать, словно выброшенная за забор дворняжка.       Мстители значили для них многим больше, чем говорит Стив. Это та самая жизнь, то самое чувство необходимой кому-то надобности. Тони ─ заложник своего настоящего, в котором нет ничего хорошего, а Стив ─ заложник своего прошлого, от которого ничего хорошего не осталось. И только Мстители… которые каждый по очереди воткнули ему в спину нож своими хлёсткими словами, словно ударами, держали Тони на плаву.       Жест с посылкой, письмом и телефоном был таким, когда Тони думал, что знает Стива. Что демоны из бутылки ещё не выпущены, занавес приспущен, и он ещё может надеяться: у него есть что-то настоящее, за что можно цепляться, чтобы самому выжить и других за собой не тянуть. Этот жест, казалось бы, без подоплёки, без тайного умысла сделать побольнее, размазал Тони на молекулы, неспособные вновь собраться во что-то хотя бы отдалённо напоминающее человека.       Письмо унизило Старка в собственных глазах. Это милосердие, глупое оправдание, трусость не стоили того, чтобы он зациклился на этом. Но рациональная часть его существа говорила, что он ещё не раз вернётся к строкам, написанным той самой рукой, которая наносила оглушающие удары. И от этого было больно не там, где багровели синяки, а под рёбрами, где, должно быть, находится сердце, которое всё ещё живо. Старк до поры до времени и думать не думал, что эта мышца умеет чувствовать. Как-то резко всё изменилось. Будто тебя вздёрнули за лацканы пиджака и со всей силы приложили спиной о стену в попытках вразумить, но на самом деле лишь переломили пополам, и ты зашёлся в ещё большем приступе неконтролируемого бешенства. Такой правды хотелось ему?       Когда-то давно правда между ним и Стивом не приносила ничего хорошего, но, видимо, даже правда с годами не меняется.       А вот часть, которая была неотомщённой, где кипела необузданная ярость за произошедшее, за то, что свалилось на него, обхватывая всеми своими гадкими щупальцами невосполнимой утраты, вспомнила обличительную речь Стива на Гелликарьере. Тогда Тони не знал, о ком говорит благородный Капитан, у которого глаза-то не чисто голубые, а с зеленцой.       Сержант Барнс. Тони думал, что хочет его убить. Что он может его убить. И он мог бы, конечно, мог. Сегодня он даже был уверен, что выпади ему шанс снова, он обязательно попытается исправить это мелкое упущение, которое стоило ему всех сил, терпения и свободной жизни, где он мог бы дышать полной грудью, не боясь, что от следующего вдоха тело не выдержит. Но пока Барнс здесь, на этой земле, неважно где, им было тесновато вместе. Такое не проходит бесследно. Старк должен понимать, что время ведь лечит и когда-нибудь вылечит, но сейчас он слеп. Тот самый девяносто первый, тот самый декабрь перед Рождеством не забудется, и гадкие грязные руки на шее матери… До тошноты было мерзко знать, что ненависть и чувство мести забивает на здравый смысл и ломает всё то, что было в тебе человечного, подводя к желанию убивать. Он до сих пор мучается вопросом: «Вот тогда-то, не скажи Стив Барнсу бежать, смог бы он, Тони, довести начатое до конца? Смог бы переступить черту и стать Зимним солдатом в кавычках, чтобы добиться гибели одного-единственного человека?»       Ещё раз пройдясь взглядом по листу со сгибом в середине, цепляя «нужен» ─ слово, которое заставило мышцу, умеющую чувствовать, биться в теле чуть чаще, ─ он вздохнул. Если бы Стив был нужен ему, он бы не отпустил. Всеми правдами и неправдами удержал бы рядом. Проще без него. Проще без человека с клеймом предателя, поступавшего, блять, благородно и милосердно, скрывая такую нужную правду. Он не Тони спасал, а самого себя и своего дружка. Хах. Стало смешно, а ещё больно. Ещё больнее, чем на холодной базе, когда перед глазами красной тряпкой висело только «он убил родителей».       Желчная обидная злоба поднималась со дна желудка, опаляя пищевод, когда он вновь и вновь в своих мыслях возвращался к размашистым ударам. К разбивающемуся в крошку стеклу реактора, звону металла о металл, большим голубым глазам и страстному желанию закончить всё это поскорее, спрятанному в них. К тому звуку, когда бросил щит на стылый бетон с лёгкими кружащимися снежинками вокруг, чтобы уйти с ним. С другим. Тем самым, из-за кого завязалась драка. Сказать, что Тони потерял в эту секунду всё ─ не сказать ничего. Он не переставал болеть душой, но и дня хватило, чтобы понять: здесь не всё так доступно и понятно человеку, пережившему коллапс в своей жизни и закат дурацких желаний сделать хоть что-то полезное не для самого себя, а для других. Под гнётом вины перед людьми Тони хотел исправить хоть что-нибудь, потому что жить вот так нельзя. А тот, от кого он больше всего ждал поддержки, положил на всё, в особенности на него, и скрылся в закате своего прошлого.       Тони поднял взгляд на друга ─ друга ли? ─ и, заметив в выражении его лица неподдельную усталость, помотал головой, не желая рассусоливать и бередить то, что ещё не зажило, даже корочкой не покрылось. Он спрятал письмо и телефон обратно в коробку и, прихватив её вместе со щитом символа нации, скрылся с поля зрения Роудса, потому что своё сейчас было важнее. Да и к тому же, зачем стараться быть хорошим, если ты никогда таким не был? Обиженным живётся легче: кроме тебя самого, ничто не вызывает волнения.