Втроем нам тесно

      Переплетено. Всё это было переплетено так плотно, что еле удавалось распутать узел и найти нужное. И ведь хотелось перерубить топором и бросить всё. Но стоило потянуть за нить, как потянулся весь клубок, а его распутать хотелось невыносимо. Даже если переплетено, то абсолютно точно не предопределено, потому что можно отступить и никто, кроме тебя, не способен решить, что делать. Но нет. За кого-то решали, и за него решали, потому что давит на голову страхом и болью, да щитом накрывает, как надгробной плитой. Потому что разносит грудину в клочья и выжигает где-то в глубине души. Это низко, отвратительно и грязно, и даже если руки твои чисты в прямом смысле этого слова, то ты всё равно чувствуешь липкую кровь, пачкающую ладони только потому, что в мозгу засела мысль. Ты не можешь быть богом, но ты можешь рискнуть и попробовать им стать. Кому-то можно, и ему можно. И он так близко, что трясутся поджилки, а сердце выколачивает яростный бум в рёбра. И хочется поскорее, хочется сжать горло и вжать кадык, разорвать нежную кожу и почувствовать тепло, а потом и холод.       Но где-то там, где всё ещё было хорошо, потому что нужен тот, кого нет рядом и после такого вряд ли будет, теплилось нужное и важное. Оно всегда по следам, по пятам, лишь бы остановить. Но Тони ступал по головам. По своей голове, по голове Стива, по головам обоих Россов, забивая на всё. Он узнал, и он был готов к тому, что произойдёт в скором времени. Конечно, можно перестать бежать за деспотичной ненавистью и дать себе шанс. Ещё один, самый последний. И пусть всё сплелось, пусть уже не будет как раньше, было бы желание, всё можно исправить. Но Старк ослеп от ярости, от своего самокопания, от желчи, пробивающей рёбра гвоздями, что готов был уже сейчас сорваться и приготовиться для того, чтобы нанести последний удар. Но нет, впереди был коридор, впереди были люди.       Ослепляющие вспышки из репульсоров обеих перчаток, и путь открыт. Тони без труда взломал охранную систему, прошёл в вежливо открывшиеся двери и, подойдя к компьютеру, подключил Пятницу, выползая из брони. Двери так и остались открытыми, а света жёлтых авариек хватало лишь на то, чтобы увидеть скудно обставленный медицинский угол. Тони растянул по руке перчатку и, включив свет ярче, шагнул по белоснежному полу. Из окна виднелась огромная статуя пантеры, выглядевшая настолько пугающе, что у него по спине побежали мурашки. ГИДРА знает своё дело. Крики людей доносились даже сюда, но Старк знал, чем всё это кончится.       Он не выберется отсюда живым, как и Барнс. При этой мысли взгляд его просветлел и тело охватила нервная дрожь предвкушения. Пока Пятница считывала вводные коды, Тони оглядывался вокруг себя.       У него ещё был шанс отступиться от своей затеи. Не скрываться, а вступить в бой вместе с ТʼЧаллой, но он не мог сдвинуться с места. По крайней мере, с пола именно этой комнаты. Комнаты, где хранилась зашитая в вибраниум капсула с Зимним. И пусть госсекретарь сейчас решает вопрос с вооружённым нападением на Ваканду, Тони должен был закончить начатое. Агенты всё равно приедут. Африка не так уж и далеко, а значит, помощь маленькому царству окажут и без него. И он соврёт, если скажет, что его это очень-то волнует. Не-а, ни капли не волнует. Сейчас хотелось думать только о том, как он увидит ненавистное лицо, набившее оскомину на внутреннем взоре, как он отключит программу заморозки, как коснётся косточки в горле, когда Барнс очнётся от криогенного сна…       — Сэр, всё готово, — как через вату раздался голос Пятницы.       Старка передёрнуло. Он махнул рукой, позволяя рыжей сыграть свою партию, и врос корнями в пол, не смея даже вдохнуть. Восемь долгих месяцев он ждал этого дня. Восемь долгих месяцев эта мысль выедала мозг. Восемь долгих месяцев это перегнивало изнутри, заставляя быть монстром.       «Вот оно. То, чего ты хотел, Тони». Внутренний голос кричал, стенал и молил, чтобы он прекратил, остатки рацио заставляли прислушаться к голосу, но ослеплённый мотивом своей мести, Старк ничего не слышал. Только звук выезжающей из стены капсулы и створок из вибраниума, расходящихся в стороны и собирающихся в гармошку, существовал сейчас.       Криокамера открылась, и изнутри, из-за стекла повалил свет, освещая всё вокруг. Яркий свет. Словно дорога в один конец, туда, где придётся отвечать за свои поступки. Ха-ха. Это так похоже на правду. И было бы смешно, если бы не ломало грудину. «Убить. Убить. Убить». Шептало голосом Золы, знатно промывшим ему мозги за эти несколько дней. Старк даже подумал было, что он и впрямь готов остаться с ними, лишь бы убрать то, что так осточертело.       Взгляд зацепился за ледяную корочку за стеклом, и он сделал шаг. Ещё один. И ещё. Остановившись напротив, Тони коснулся пальцами холодного стекла и вгляделся в спящего человека. Патлатый румын. Отобравший всё самое важное, что теперь уже не построить и никогда не вернуть. Ненависть сдавливала не только желудок, но и кишки, казалось, прорезая все внутренности. Расплавляя ядовитой отравой, которую он пустил, открывая карантин. Его завалило парами, и он задохнулся где-то в глубине себя.       Что если оставить Барнса в живых? Тони знал, как вылечить то, что с ним сотворили. Обречь на вечные муки? Это тоже отмщение? Старк не имел понятия. Скользя взглядом по ресницам, покрывшимся инеем, по обрубку левой руки, по перетянутой ремнями груди, Тони хотел бы… быть не тут.       Убивать низко. Спящих тем более. Активировать? Сломать игрушку? Сотня вопросов и ответов билась в голове, и ни одного ответа на единственный вопрос. «Готов ли ты, Тони?»       Добравшись сюда, он перестал чувствовать, что это стоит того. Но как же отпустить? Просто взять и отпустить? Нет, нет, нет! Нет!       Он прижался лбом к стеклу и прикрыл глаза. Тепло воздуха, срывающееся с его губ, оставляло парок. Светлый, чистый. Сердце стучало где-то в горле из-за того, что он, вообще, смог добраться до нужного места. Казалось бы, нет ничего проще, чем доделать начатое. Опять пустить по венам не просто кровь, а заставить её пропитаться ядом, как и голову.       Тони положил руку на кнопку открытия капсулы и затаил дыхание. Ему казалось, что он не дышал бесконечность. Целую бесконечность, держась за кнопку и прижимаясь лбом к прохладному стеклу. Голова гудела так, что все мысли, вопросы и ответы испарились. Осталось только разрушенное нечто в форме прежнего Тони, слабость и желание не чужой смерти, а собственной. Зато перед закрытыми веками мелькали, как одно, «ржавый, желание, семнадцать, рассвет, печь, девять, добросердечный, возвращение на родину, один, грузовой вагон». Они были красными, в цвет крови или звезды на вибраниумной руке, которую Тони забрал с собой. Он никогда после событий в Сибири не доставал её и не порывался смотреть, изучать, ему и самого знания было достаточно. Он тоже кое-что отобрал. Пусть это не Стив, но…       — Пожалуйста… отпусти меня, — прошептал Тони, сжимая пальцы второй руки в кулак, стараясь прогнать с себя наваждение, понять, что привело его сюда.       Это ведь не Зимний заставил его, а он сам пришёл, потому что посчитал, что важнее мести нет ничего. Хотя у него было то святое, что бы он хотел больше всего на свете взять в свои руки и бережно хранить. Но разве имел какое-то моральное право после того, что хотел сделать? До сих пор хочет сделать? Или уже сделал? Тони не знал. Его разобрало на частички, молотя каждую из частичек в пыль, а пыль превращая в «ничего». Это как вдох и выдох. Только до ужаса больно. Что если отступиться? Опять отступиться? Снова встать на колени? Не перед румыном, нет, перед самим собой, потому что всё это не стоит ни гроша.       Пальцы дрогнули на кнопке, Тони рвано выдохнул.       — Пожалуйста, — ещё одна едва слышная просьба.       Вокруг не было ничего, кроме них двоих. Ни звука. Ни движения. Вязкая пустота. Это портило впечатление. Хотелось нажать на кнопку и дать увидеть себя, чтобы найти на дне глаз испуг или, что хуже того… облегчение. Старк не хотел для него облегчения. Он был жесток, жесток так же, как и другие. Жесток столь же сильно, когда коснулись чего-то его. Всё в той же мере жестоко, с какой действовал Стив. Тони хотел ударить Барнса, остановить его, заставить перестать убивать, а Роджерс защитил его. Это жестоко. Но Зимний жив, а родители ─ нет. Тони защищает память уязвлённого и брошенного себя, а Стив защищает друга, возможно… любимого, возможно, родного.       «Давай построим что-то другое». Так нужно было сказать. Взять за руку и увезти на край света, просто чтобы. Нет, далеко не просто.       Чтобы мой. Твой. На двоих. И на выдохе и каждый день. Чтобы глаза в глаза. Чтобы руки, тела, светлое и тёмное. Чтобы присутствие и дрожь по коже. Улыбки, голоса, смех. Тепло и мускусный запах. Чтобы мягко и уютно.       — Почему… ты забираешь его у меня? — полушёпотом спросил Тони, отрываясь от созерцания объёмных слов кода активации под веками и заглядывая в умиротворённое лицо сержанта Барнса. — Почему я позволяю тебе забрать его? Почему… почему я позволил тебе проесть мне мозг? Ты ведь спишь… ты никто в этой капсуле. Ты даже не можешь что-то значить для меня… А я… зациклился на тебе, забывая о своей жизни. Это… Так не должно быть. Может… если я вдавлю кость тебе в горло, меня отпустит? — он обогнул указательным пальцем красную кнопку и вздохнул, задирая голову. — Или… дать команду, чтобы ты сломал меня?       Старк сипло рассмеялся. Скорее, это был даже не смех, а какие-то всхлипы без слёз, но со сокрытым желанием освободиться от этого всего ─ так отчаянны были эти звуки. Нужно закончить начатое. Зимний ─ враг. Барнс ─ враг. Они одно целое, единое и настоящее, то, что сейчас стояло у него перед глазами. Открытое, беззащитное, точно так же, как и его мама. Мария. С нежными руками, счастливыми улыбками, вкусными духами и теплом в глазах. Мария.       Сглотнув злые слёзы, Тони отошёл на два шага назад и присел на кушетку.       — Пятница, — он махнул рукой, — встань вон там, — вздохнул, а броня сделала несколько шагов и встала возле криокамеры. — Стреляй на поражение, если кто-то захочет коснуться капсулы. Даже в меня.       — Но… сэр?       — Не спорь.       Пятница вытянула вперёд железные руки, и Тони знал, что она сейчас сканирует помещение на предмет опасности. Сердце будто перестало биться. Он сидел и смотрел на своего мучителя, видя в нём не Барнса, а самого себя.       — Желание.       Тони вздрогнул, понимая, что говорит вслух. Он мог бы хотеть чего-то. Человек, спящий сейчас, мог бы хотеть жить. Имел ли Старк право…       — Ржавый.       Как клетка. Как капсулы на базе в Сибири. Прогнившее железо и удушающий влажный воздух. Коррозия чего-то чистого и светлого. Да. Порча чужого добра.       — Семнадцать.       Наверное, тогда они со Стивом стали близки? Может быть, это год рождения? Джеймс был молод, когда попал в мир «мёртвых».       — Рассвет.       У Тони мог бы быть рассвет вместе со Стивом. Не у Барнса, а у Тони. Такое утро было бы лучшим. Самым лучшим, даже несмотря на то, что у него было много хорошего по утрам рядом с Пеппер.       — Печь.       Из печи выходит что-то цельное. Наполненное. Застывшая глиняная кружка или фарфоровая фигурка лебедя, которую ты лепил, старался. Но иногда трещина ест твоё творение.       — Девять.       Сирота? Возможно, и сирота. Старк не интересовался жизнью Зимнего до того, как его завербовала ГИДРА. До Лукина и Карпова. До всех этих событий с расколом было неинтересно. А уж после того, что он узнал, что принял насчёт души солдата, который без побрякушек был замечательным парнем, и подавно.       — Добросердечный.       Благородный? Тони вряд ли. А он? Взглянув на Барнса, Старк потёр шею. Наверное, был когда-то, раз Стиву он до сих пор нужен.       — Возвращение на родину.       Возвращайся скорее. Наверное, его ждали. Интересно, а плакал ли Стив?       — Один. В этом мы похожи, — усмехнулся Тони, вглядываясь в бледное лицо, снившееся ему в кошмарах и преследовавшее его наяву.       — Грузовой вагон. Это тогда ты упал? С поезда? Или это что-то другое?       Старк поднялся с кушетки и сделал два шага к капсуле, сжимая руки в кулаки, готовый выломать стекло даже зубами, лишь бы спросить, как ему лежится, пока другие ищут для него выход.       — Сэр, оставайтесь на месте.       — Я стою, — Старк поднял руки вверх и сделал ещё один шаг. — Ты испугался, да? Испугался, что тебя убьют? Скажи, ты знал, что я буду самым настойчивым? М? Да… о чём это я. Ты ведь выбрал самый лёгкий путь. Но не поверишь, ты знаешь, кто нашёл для тебя панацею? Не Стив, — на этом имени голос его дрогнул, но он мотнул головой, не давая себе думать, давая себе говорить. — А я. Я бы хотел сказать… что я не хочу тебя убивать, что хочу помочь, но это не так. Знаешь, что самое страшное? Тебе не хватило ума прийти после всего этого, а не прятаться, боясь за призраков. Ты ведь не за них боялся, а за самого себя. Не ври… ты хочешь соврать. Но если ты его любишь, почему ты поступил… как я? Почему оставил? — Тони сорвался на хриплый шёпот и, не обращая внимания на предупреждения Пятницы, снова прижался к стеклу лбом, стараясь себя отрезвить. — Мог бы я убить тебя? Если бы ты не спал… если бы ты стоял передо мной… тёплый, я бы не думал. Но я не бог. И не Гидра. Я старался пускать её в себя… Но мне не нужны обнуления, потому что я хочу помнить все свои ошибки. По крайней мере, время, которое мне осталось. Ты ведь слышишь меня, Барнс? Если бы ты стоял передо мной не очередной сосулькой… как Стив когда-то… я бы спустил курок. Я бы вышиб тебе мозги. А ты бы хотел получить от меня помощь? Ты слишком боишься за свою задницу. Трус. Жалкий никчёмный трус с кровью на руках. Ты как я. Только ты боишься, а я нет. Я пришёл. Как приходили другие. Может, хватит спать? Может, ты позволишь мне увидеть себя… может, ты встанешь передо мной… может… — отчаяние рвалось наружу, а душа болела впервые так сильно. Он мог лишить жизни человека. Он мог, только вот просил разрешения. Плечи Тони мелко дрогнули, и он закусил нижнюю губу. — Позволишь ли ты, сержант Барнс?       Вопрос прокатился по помещению, и всё будто бы застыло, превращаясь в тягучую кашу, где застревали не только руки и ноги, но и вдохнуть было нельзя.       — Нет, — донёсся до него резкий холодный ответ, рассёкший воздух.       Стив слышал всё. Или почти всё за те несколько минут, что он стоял в углу комнаты, откуда не был виден Старку. Гнев, боль и обида, разочарование и отчаяние застилали глаза, и с каждым брошенным Тони словом ему становилось дышать всё труднее. Как он это допустил? Как не увидел, ослеплённый своими чувствами к этому чужому, мстительному мужчине, в котором когда-то видел друга? Друга? Смешно. Стивен видел в нём человека, к которому у него возникли определённые чувства… люди их называют любовью.       Горько. Он на языке ощущал привкус горечи пополам с ослепляющей обидой. Больно. Боль сковывала всё тело, отзывалась в каждой его клеточке, но больше её было в груди, где билось с перебоями израненное сердце Капитана Роджерса. Побитое, изорванное, оно то останавливалось, то продолжало биться, готовое разлететься от всего увиденного и услышанного здесь. Верил. Стив верил Тони, безоговорочно, слепо тянулся к нему, не прося ничего взамен. Чем обернулась ему эта вера? Ножом в спину от человека, которому он доверял. Баки. Единственная нить прошлого, настоящего и, возможно, будущего, единственный друг, прошедший с ним войну, деливший пополам и радости, и горе. Баки. Измученный душой и телом человек, у которого ничего не осталось… Что за жизнь была у него? Кто за это в ответе? За то, что искромсали на куски память, вывернули наизнанку, заставили убивать. Боль. Снова боль, и нет таких анальгетиков, чтобы капитану стало легче от того, что он видел перед собой.       — Ты не коснёшься его. Я не позволю, — слова, сказанные жёстким и приказным тоном, сильно разнились с тем, что чувствовал капитан. Он вышел из тени, бледный, но глаза горели ярко, не позволяя даже усомниться хоть на секунду в том, что он лжёт.       Старк слепо обернулся на чужой голос, разорвавший тишину, который размазал его в лепёшку. Да-а-а, вспышкой разрезало сознание. «Этого ты и ждал, Тони, этого ты и хотел. Пропасть, потому что слабак». Кажется, тело уже ничего не чувствовало. Он сглотнул и развернулся полностью, становясь лицом к лицу. Хорошо, что не было видно глаз. Хорошо, что рацио сдохло, что Стив разнёс его раньше, что бросил разбиваться в одиночку. Не позволил тогда, не позволит сейчас.       Хорошо, так хорошо, что он мог бы отключиться в эту секунду.       — Ты мне запретишь? — не слыша звука своего голоса, спросил Тони, стоя беззащитной исхудавшей фигуркой себя прежнего, по тени выглядевшего так убого и ущербно, что даже трогать это дерьмо было бы невмоготу.       — Да, — ни капли жалости, ни одной эмоции не проскользнуло на его лице, хотя внутри всё ломалось, скрипело и с треском разбивалось на части. «Как ты мог? Как мог ты, самый близкий, самый… желанный, вонзить нож в спину своими уверениями в том, что я что-то значу для тебя?» Капитан стиснул зубы, не давая прорваться наружу ни единому жалкому вздоху. — Я был слеп. Настолько, что поверил тебе. А теперь отойди от капсулы и убери костюм, — он сделал шаг вперёд.       — Да? Ну и как, тебе понравилось? Хм-м… Оказывается, мы оба слепцы, — усмехнулся Тони, делая шаг к Пятнице и взмахом руки отгоняя её от себя, от них, чтобы подальше. — Грустно, когда вера машет тебе ручкой? Нет? Тебе не грустно? — он неловко пожал плечами, понимая, что теряет всё, абсолютно всё, потому что хотел чего-то дурного для близкого. Нет, не так, потому что хотел избавить себя от мучений, забывая о близком. Время, остановись, куда же ты бежишь? Как нелепо и глупо они разошлись по разные стороны. Если бы Старку не было больно до этого, он бы весь покрылся язвами. От этого не вылечиться, совсем, никак. И, наверное, поздно искать панацею. Барнс замучен ГИДРОЙ, Старк замучен самим собой. — Ты не пугаешь меня, ведь умирать не страшно, страшно жить, — тихо сказал Тони, отступая и вновь наступая, переминаясь с ноги на ногу. — Нет, наверное, мне, только мне… страшно жить, — он мотнул головой и посмотрел в капсулу, за тонкий слой льда. — И ему страшно.       — С чего ты решил, что я пугаю тебя смертью? — Стив изогнул бровь. — Я не убийца. И он им не был. Он был человеком, умным, добрым и смелым, он защищал свою страну так, как это делали мы все, он сражался за мирное небо над головой. Знаешь, я много думал над тем, что случилось. И может быть, лучше умереть, упав с поезда, чем жить так, как жил он. Не жил. Был игрушкой, оружием в руках психов, которых ты боготворишь. Великий учёный, да? Зола ─ великий, как же, нужно понять, экспериментировать, узнать, постичь все его премудрости, так? Ты ведь так думал, когда шёл к Гидре? Когда за моей спиной ты пытался убить то, что мне дорого? — он подошёл к Старку и посмотрел на него с презрением и дикой болью в глазах. — Так… что? Зола всё ещё достоин твоего поклонения?       Старк не знал, каких ответов от него ждут. Он вообще не имел понятия, о чём говорить теперь. Зачем вообще что-то говорить? К чему? Зола, ГИДРА, Барнс ─ всё это к чему? Для чего? Что было нужно?       — Пока ты не появился в моей жизни, я горя не знал, — ответил Тони, пряча руки в карманах брюк, отвечая на взгляд, ломаясь и крошась под ним. — Пока ты не оставил меня, я никогда в жизни не думал, что способен убить. Что ты хочешь услышать? Что я жалею? Жалею лишь о том, что… О том, что я думал о себе, втайне помышляя испачкать руки, потому что я жить не мог, дышать не мог, я каждый блядский день видел тебя, видел проклятое видео и его у тебя за спиной, — он сказал это не злобно, почти сдержанно, пытаясь отдать всё дерьмо, грызущее изнутри. — Я не могу жалеть о том… что хотел избавить себя от наваждения. Не могу, потому что для тебя он друг, а для меня убийца моих родителей. И ты думаешь, я не ненавижу Золу? Так ты думаешь? Я пытался понять, принять, окунуться, но… я здесь, и я не убил его. Хотя мог бы. Двести раз мог, — вдохнул и выдохнул. — Когда ты убивал то, что было дорого мне, ─ веру в себя, ты не думал, как я буду себя чувствовать. А я должен был думать, как будет тебе? Я не хочу… Не хочу, мне стыдно, что я… Но… мне теперь хватит, — Тони испуганно помотал головой и отшатнулся в сторону двери. — Я не знаю, что ты хочешь услышать, что ты хочешь узнать. Я даже не знаю… что мог бы сказать тебе сейчас. У меня нет ничего, — он развёл руки в стороны и, снедаемый страхом потерять последнюю светлую часть себя, сжал пальцы в кулаки, пытаясь защититься. — Бери, он ждал тебя семьдесят лет. Что такое три месяца в сравнении с этим, — снова мотнул головой, пряча свою боль глубоко-глубоко, чтобы не впасть в транс.       — У тебя было всё, Тони, — сказал Роджерс, не двигаясь с места. — У тебя было всё. Работа, команда, деньги, вера в лучшее, в дело, которым мы все занимались. Да, Баки убил твоих родителей. Эта та правда, которая ранит в самое сердце, но я думал, я верил в то, что ты справился, что не опустишься до того, чтобы мстить человеку, которому и так досталось похлеще, чем мне и тебе вместе взятым. Это всё равно, что пнуть бездомного кота или ударить ребёнка. Это низко, Старк, так низко, как я и не мог себе представить, — он взял короткую паузу, бросая взгляд на Баки, который и не подозревал о том, что здесь происходит. — Ты лгал мне в глаза, ты лгал. Всё, что ты говорил — пустая ложь, ни слова правды. Да, я не сказал тебе о рапорте, потому что боялся, что ты начнёшь искать Баки, что не поймёшь всего и сразу начнёшь действовать. Но то, что сделал ты… Вот, значит, как… А если бы я не пришёл, что тогда? Что бы ты сделал?       — Ушёл бы и сознался в том, что хотел сделать, — не раздумывая ответил Тони, кажется, не ощущающий уже ничего. Ни боли, ни страха, ни стыда, ни совести. Потому что Стив был прав. А спорить? И был ли в этом смысл? Он не обязан жалеть тех, кто кому-то там дорог, потому что никто не жалел тех, кто был дорог ему. Жертв не избежать. И сердце стучало быстро-быстро, заставляя упасть на колени, но Старк не мог. Он уже давно стоял и смотрел снизу-вверх, желая, чтобы ему отсекли голову. Он запутался, и распутать клубок так и не удалось. Что ещё сказать? — Я наебался. Я ошибся, снова, как и всякий раз, — он покачал головой, смотря открыто, беззащитно, как ребёнок, каким он и был. — Мне жить… не знаю, как это, но… мне жить с этой ошибкой. А ему жить с кровью моих родителей и других на своих руках, — он поджал губы, физически ощущая, как его не хотят знать. — А тебе с этим всем.       — Я не стану, — покачал головой Стив, касаясь ладонью холодной капсулы, но смотря прямо на Тони. — Не стану жить с этим. Знаешь, чего я хотел? Я хотел найти то, что избавит друга от кошмаров в голове, хотел показать ему жизнь, настоящую, светлую, счастливую. И я был бы счастлив, видя, как его жизнь обретает смысл, как не мучают провалы в памяти. Я и сам хотел быть счастливым и надеялся, что у меня уже есть этот шанс, что мы… ты… — он запнулся, прерываясь на середине фразы. — Но тебе было плевать на всё, лишь бы мстить. Ты всегда думал об этом? Когда за руку меня брал, когда спал… со мной в одной постели? — в глазах капитана отразилась такая боль, что её просто невозможно было скрыть, но лицо при этом оставалось бесстрастным. — Мне жаль. Я ошибся. Я позволил себе поверить, что у меня есть шанс, призрачная надежда. Быть с человеком, который мне небезразличен. Ты… никогда не думал, что на его месте мог быть я? Нет? Что если бы я упал тогда с вагона, а он бы меня не удержал? — Шаг к Тони. — Что если бы это у меня была металлическая рука и это я убил того, кого уважал и кем восхищался? — Ещё шаг. — Что если бы я стал Зимним Солдатом с обнулённой памятью, Капитаном Америка, у которого руки в крови? Ты бы тоже желал моей смерти? — он остановился вплотную к Старку и заглянул в его глаза.       Каждое слово впечаталось куда-то под рёбра. Тони смотрел в синие глаза, мерцающие во мраке, и чувствовал, как буквы вырезаются на внутренней стороне тела. Сердце застонало, всё хорошее, что было в нём, дало сбой. Становясь маленьким, крохотным и зажатым под хлёсткими ударами слов Стива, своего Стива, и правда способного быть его Стивом… Наверное, так умирают, когда ещё жив. У него даже не находилось нормальных адекватных мыслей, чтобы объясниться, что он никогда бы. Никогда не хотел бы причинить боль, убить, мстить, но он уже всё это прошёл и был так виноват, что перед глазами пролегла тонкая сетка из всех своих ошибок. Он задрожал, чувствуя тепло чужого сильного тела, достигшее его только сейчас, а он уж было подумал, что всё, больше ничего. Хотелось бы сказать, что он не боялся, но он был до ужаса испуган тем, что Стив мог оказаться сейчас подопытным ГИДРЫ.       — Я… — начал было, но голос его подвёл. Он прочистил горло и сглотнул вязкую слюну. — Я никогда не врал в том… что ты мне нужен и… что я хотел быть нужным тебе, но… Упади ты в сорок четвёртом с поезда… я бы и знать тебя не знал, — просипел Тони, желая вытянуть руки вперёд, чтобы оттолкнуть его от себя, потому что всё, чего добился капитан, ─ убил его во второй раз. Сначала сам Тони постарался, сознавая свою никчёмность и то, что смерть человека не избавит его от боли, а теперь ещё и то, что из-за того, что он не был так дальновиден, точнее… не хотел быть дальновидным, рассчитывая на свои силы, потерял самое нужное и дорогое. Святое. Губы Бога? «Напился вдоволь, Тони? Такой правды ты хотел?» — Я… — Старка прихлопнуло окончательно звёздно-полосатым надгробием, желая схоронить со всем тем, что сидело внутри. — Прости. Прости меня… за это, — ему до ужаса сильно хотелось отвести взгляд, но он даже под страхом лишения… Ха. А ему уже нечего было терять. Поэтому он просто не смог отвести глаза. И слова давались тяжело не потому, что он не ощущал вины за собой, а потому, что ему претила сама мысль, что он сам всё это сотворил, пусть и с чужих подач. За других решали, а он решил сам. — Я не смог бы… убить его, пусть и хотел, — Тони сделал глубокий вдох и несколько раз моргнул, потому что всё, это конец. — Я не обманывал тебя… когда повязывал галстук. Я хотел… открыть глаза. Думал, что у меня есть что-то, но я… я ошибся, потому что я сгнил изнутри. Прости. Пожалуйста, — еле слышно сказал Тони, желая спрятаться в чулан, лишь бы не видеть презрения и разочарования в глазах, которые были его личным небосводом. Он именно этого и боялся и всё равно шагал. Старк. ГИДРА. Роджерс. Барнс. Сердце сбилось с ритма, а холод прокатился по позвоночнику, потому что так нельзя. Нельзя хотеть кому-то смерти. Так отчаянно и с такой жестокостью. Да. Да. Да! В карих глазах пронеслось всё, абсолютно всё, о чём он думал. Прости. Прости.       Стив был сломлен. Сломлен предательством, болью отдавалось в нём желание коснуться Тони, даже после всего этого. Он хотел. Он не переставал хотеть, видя, как ломается и разбивается на осколки Старк, стоящий перед ним. Но он не мог. Потому что это было слишком. Всё это было слишком. Так нельзя жить, так нельзя существовать и думать, засыпая в объятиях, что тебе вонзят нож в спину и ещё раз десять провернут, чтобы уж наверняка.       Галстук. Роджерс горько усмехнулся про себя. Удавка. Вот что завязывал Тони на его шее. Но боль становилась только сильнее при мысли, что всё кончено. Если после событий Сибири ещё был шанс что-то склеить, то теперь… всё кончено.       — Ты продолжал винить меня во всём, упрекать, говорил, что я ставлю тебя на колени, что я поступил с тобой так низко. А сам в это время думал, как бы добраться до Баки. Мне никогда не понять эти двойные стандарты, — тихо сказал он, но в голосе уже не было холода, только усталость. — Уходи. Пока не появился ТʼЧалла, который уже наверняка знает, что ты здесь. Забирайся в свой костюм и улетай. Нельзя хотеть быть нужным кому-то, желая убить то, что ему дорого. Оставь мне призрачную надежду, что, может быть, в моей жизни когда-нибудь всё будет хорошо. Но она растает… как только я вернусь в коттедж и увижу твой галстук, — капитан отвернулся, отступая назад. «Не уходи. Не уходи, я не смогу без тебя. И с тобой не смогу. Уходи. Нет, не уходи».       Тони шагнул за ним, не соображая, что делает. В глазах стояли не слёзы, что-то похуже. Пелена из-за неприятия происходящего. Он хотел бы ослепнуть сейчас, а не быть слепым раньше. Так глупо, так беспросветно глупо разбить всё своими руками только потому, что болело так сильно. Теперь болеть будет всё время. Можно ли скрыться от самого себя? Можно?       — Стив… Стив, — почти не дыша, позвал Старк, совершенно точно зная, как это называется, но было… плевать. — Стив?       — Тони… — Роджерс изо всех сил заставлял себя не повернуться. — Не… надо… — он был на грани отчаяния, не понимая, чего хочет больше: проломить Старком стену или обнять, но больше никогда не верить, потому что это всё было пределом его возможностей. Руки сжимались и разжимались, а на прокушенной губе выступила капля крови.       — Я погубил свою веру… и твою веру после того, как ты толкнул меня, — тихо сказал Тони, чувствуя, как его душат слова, которые должны были быть произнесены намного раньше, чтобы иметь хоть какой-то вес под собой. — Прости. Я этого… не мог хотеть. Не желал, — рассказал, едва ощутимо прижимая дрожащую ладонь ему между лопаток, чувствуя тепло и отчётливый холод. — Прости. Мы… мы начали это вместе и… — он не смог договорить, потому что нечего было заканчивать. Неуклюже отстранившись, Старк посмотрел на Баки, который не пробудил в нём ни одной мысли, ни единого отголоска эмоции, и подумал было, что люди сами создают своё счастье, и они же его рушат, потому что они люди. Люди не знают цену своим чувствам и тому, как порой губительны они бывают.       — Я пытался… поговорить с тобой. Перед тем, как утром ты сбежал, — хрипло произнёс Стив, на миллиметр смещаясь назад, чтобы почувствовать его руку, но… не успел. — Ты уже тогда… уже тогда… хотел… всего этого? И когда… галстук завязывал, хотел? Знал, что отправишься сюда? Знал и всё равно давал мне надежду на… — он замолчал, и капля крови потекла вниз, а губу саднило. Но это было не сравнимо с тем, как раскалывалось на части сердце капитана.       — Ты прав, — выдохнул Тони, стараясь сконцентрироваться, сосредоточиться хоть на чём-то, но всё вокруг расползалось и уже не имело значения. — Я давал надежду не тебе и не себе, а нам, потому что… именно это призрачное «мы» сбивало меня всякий раз, оно так сильно давило на меня… Но я гнилой человек, и ты знаешь это. И всякий раз, когда оно всплывало там… это не объяснить, это не поддаётся словам. Знаю, что… В моей голове всегда вставал вопрос «Что скажет Стив?» Нужно было узнать, и теперь я знаю и неуверен в том, что вообще могу… думать о чём-то, кроме этого, — потёр ледяные руки, покрывшиеся будто коркой льда, и посмотрел Стиву в затылок. — Я боялся твоего отказа, разочарования, отчаяния, боли, и я всё это получил, потому что не смог… сознаться тебе, потому что боялся… всего этого.       — Неужели это стоило того? Ты сам задавал мне этот вопрос в парке. Это стоило того? Мы стоили того, чтобы пойти к Гидре, обмануть меня, всех вокруг, прилететь сюда и устроить такое, отчего волосы дыбом встают? Это. Того. Стоило? — сорвался Стивен, поворачиваясь к нему, и впервые за всё то время, что они находились в этой комнате, на его лице отразилось всё, что он испытывал.       — Нет, нет, — Старк почувствовал, как его сгибает пополам под этим взглядом, а собственное сожаление топит разум. Или остатки, потому что он нарочно шёл на это и планировал, оставаясь слепым к самому важному, нужному и светлому, забивая фон всякой бессмысленной хуйнёй. Взять за руку и отвезти на край света. За руку. Край света. — Нет. Нет. Сто раз нет, это… ничто из этого не стоит… — «тебя» хотелось выдохнуть ему, но лёгкие будто закоротило.       Роджерс молча смотрел на него. И что теперь? Что делать, когда все слова сказаны, но это ничего не меняет. Для них не меняет. А помимо чувств есть реальная жизнь, есть Росс, есть ГИДРА, есть Баки, и всё это давит с такой силой, что не разогнуться.       — Тебе нужно идти. Что бы между нами ни произошло, я не желаю тебе зла и не хочу, чтобы случилось непоправимое. С Т'Чаллой я разберусь сам. И с Баки тоже. Просто… уходи. Исчезни на какое-то время, пока всё не уляжется, а потом… всё спишут на то, что ты был не в себе и простят. Ты слишком важен и нужен Россу, так что… иди, — Стив покачал головой, надавливая пальцами на веки. Как же он устал. Ни одна из его проблем не решилась, добавились только новые. Боль в сердце понемногу притуплялась, или он уже просто не чувствовал её, принимая колкость в лопатках как должное.       Старк поднял брови и посмотрел на него… так, как никогда ещё не смотрел. С тем же самым презрением, каким его одарили ранее. Только оно было иного характера и имело другие оттенки. Он унизился предостаточно за всё это время, и ловить подачки от Стива или от других? Да катись оно всё в ебеня.       — Россу нужен был Зимний, а я искал ответы на вопросы, — он пожал плечами и вздохнул. — Ты дурак, Стив, такой же, как и я. Ты так ничего и не понял, — в глазах заплескалось бесконечное море боли и вины, но ничто не отменило бы того, что он ощущал себя не тем, кого можно прогнуть под себя чувством жалости. — Король Ваканды знал, на что шёл, он получил Гидру, а обо мне никто не знает. Исчезать… это по твоей части. Я совершил ошибку, и мне за неё отвечать, — он поджал губы и, сжимая-разжимая кулаки, пошёл к двери. — Я неправ и виноват перед тобой, но не нужно… говорить, что мне делать теперь ─ это неправильно и это не твоя проблема, — Старк забрался в броню и, захлопнув маску, пошёл по коридору вперёд. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Он больше никогда не будет заниматься этим. К чёрту разработки. К чёрту работу. К чёрту Башню. К чёрту Мстителей. Эта жизнь… Железного человека только всё погубила. А он сам не стоит ни гроша.       Стив смотрел, как уходит Тони, и чувствовал, как вместе с ним уходит и часть его жизни. Голова отказывалась понимать и принимать то, что он сейчас сказал. Росс, Зимний, Король. Господи, когда все успели сойти с ума? Когда этот мир успел измениться настолько, что больше не хотелось стоять на страже призрачного порядка? Хватит. И с него тоже хватит. Разобраться со всем, помочь ТʼЧалле, найти Сэма и… что-то решить с Баки.       А потом всё. Пусть всё летит далеко и надолго: ГИДРА, правительство, все эти игры… и Тони. Это вот было больнее всего. Но капитан смертельно устал чувствовать страх и боль, а теперь к этому ещё примешивалось очень личное, то, что ворвалось в его сердце и совсем не хотело уходить.       Развернувшись, он направился к выходу. Разобраться. И на этом всё.