Ребенок Солнца

— Вы знали своего биологического отца? Фрэнк сидел на кушетке, доктор Хилл расхаживал по кабинету, нервно поглядывая то на Фрэнка, то на Джерарда. — Нет. Мать… Моя мама очень религиозная женщина, и у нее никогда не было никого. — Но, тем не менее, вы как-то появились на свет? — доктор Хилл взглянул на Фрэнка из-под своих очков с толстыми стёклами, отчего Айеро поежился. — «Непорочное зачатие»… — быстро пробормотал Фрэнк, чуть закатывая глаза. — Не знаю, откуда она это взяла, но своего отца никогда я не видел. Доктор Хилл немного помолчал, потом подошёл к окну и закурил. Курил быстро, чтобы никотиновый дым не мог рассеяться по кабинету. — В каком-то роде ваша мать была права, и Вы, Фрэнк, один из редких случаев «непорочного зачатия»*, — сказал доктор, выкидывая окурок в окно. Джерард лишь крепче сжал руку парня. — Понимаете… Эти случаи не были подтверждены, но бывали случаи, когда яйцеклетка женщины начинала делиться сама, без участия второго родителя. Случай почти нереальный, что-то из области фантастики, но все анализы показывают, что у вас просто нет биологического отца. Фрэнк какое-то время молчал, чуть крепче сжимая руку Джи и закусывая щеку изнутри. Внутри стало как-то волнительно-страшно, потому что Фрэнк никогда не видел своего отца, а тут открывается то, что его действительно никогда не было. — Но дело в том, что, видимо, набор ваших ДНК-клеток был не совсем правильным, и в Вашем организме произошли некоторые изменения. Женский организм способен воспроизводить только X хромосомы, поэтому вы должны быть девушкой, в случае непорочного зачатия, — доктор Хилл вновь судорожно вздохнул, словно и сам не понимая, что несет. — Все это так сложно объяснимо, факт в том, что вы немного не такой, как все обычные мужчины, и вы можете воспроизводить себе подобных, и Ваш организм создает как мужские, так и женские половые клетки. Все просто, и в то же время это — абсурд, бред, и никто вам не поверит, ребята. Иначе говоря, Фрэнк — вы просто ошибка природы, она напортачила, но вы ей понравились и по какой-то причине прошли естественный отбор. — То есть, по идее, я — девушка? — Фрэнк приподнял одну бровь. — Ну у тебя же есть член, так что нет, вроде парень, — хихикнул Джерард, чуть ближе прижимаясь к Фрэнку и ощущая боком его тепло. Доктор Хилл лишь нахмурился, но промолчал, словно посчитал сейчас ненужным свои объяснения. Он и сам не знал, что это. Пытался разобраться, но то, что произошло с ними — нереально, неправильно, но в то же время невероятно романтично, в какой-то степени. — Расспросите об этом свою маму, Фрэнк. — Мы не общаемся с ней уже седьмой год, так что… Это будет проблематично. Доктор Хилл вновь взглянул на Джерарда и с пониманием кивнул. — Она должна знать о Вашем ребенке, Фрэнк, поэтому настоятельно рекомендую рассказать ей… Какой бы религиозной она не была, Ваша мать должна принять вас таким, какой Вы есть. Доктор Хилл по-доброму, совсем по-отцовски улыбнулся, а Фрэнк лишь одарил его грустным взглядом. — Было бы все так просто.

***

Живот стремительно рос, и временами Джерард начинал думал, что он просто сошел с ума или Фрэнк пудрит ему мозги. Он часто поднимал футболку, смотрел на его уже заметно выпирающий живот, вновь понимал, что не прав, и никакой подушки там нет… И гладил Фрэнка, прислушиваясь к тихому сердцебиению парня. Ему казалось, что он слышит ещё что-то еле уловимое, намного быстрее, чем сердце Фрэнка. Сердцебиение их ребенка, их маленького солнца, которое грело обоих в этом мире, наполненным мраком и недоверием. Фрэнк старался не выходить на улицу, а если это требовало того, он надевал самые мешковатые вещи и избегал огромного скопления людей, но с каждым днем это было делать трудней. Парню казалось, что эти люди видят сквозь одежду, они видят его ребенка, и они уже сквозь зубы называют его «гребанной ошибкой». Стоял прохладный ноябрь, когда срок уже стремительно подходил к концу, каждодневные истерики увеличивались в тригонометрической прогрессии, а мышцы то и дело сводило. В те дни Уэй часто брал выходные и сидел с Фрэнком, если тот не проводил весь день в больнице на многочисленных анализах, которые у него стабильно брали несколько раз в месяц. Его тайна, их маленький, солнечный ребенок был скрыт от всех, и никто не знал о его существовании. Фрэнк точно знал, что это было двадцать второе октября, когда Джерард был рядом, лежал и нежно поглаживал живот, где временами их бойкая девчонка пиналась ногами, словно танцуя. Фрэнк смеялся, но иногда она становилась просто неуправляемой. «Вся в тебя», — посмеивался Фрэнк над Джи, удивляясь, какой же была она шустрой и неугомонной, даже ещё не родившись. — Ты куда? — спросил Джерард, смотря, как Фрэнк надел на себя футболку (между прочим, футболку Уэя, и самую большую, потому что другие были малы). — Пойдешь со мной? — спросил Айеро вместо того, чтобы ответить. — Сначала ответь мне, куда ты собрался, а потом уже обсудим это, — с серьезным видом сказал Уэй, хотя прекрасно знал, что пойдет за своим Фрэнком хоть на край земли и никогда не бросит. — Доктор Хилл был прав. Она должна знать. Хотя бы знать. Какие-то доли секунды Уэй ещё пытался что-то понять, а потом его мозг щелкнул. — К ней ты не пойдешь, — Джерард крепко вцепился в запястье Фрэнка, ощущая, как тот слабо сопротивляется. — Только не к ней. — Она — моя мама, Джи, она имеет право знать. Ещё немного Джерард смотрел на Фрэнка отсутствующим взглядом, закусив щеку изнутри. Горло словно сковало ледяными пальцами, а ноги онемели и стали невероятно тяжелыми. А потом Джерард, накинув на себя курточку, торопливо стал завязывать шнурки старых кед.

***

Фрэнк стоял перед старой от времени, чуть посеревшей и невзрачной, на первый взгляд, двери. Пар, который выдыхал парень, казался невероятно густым, от волнения пальцы не разгибались, а в животе болезненно тянуло. Последний раз кинув на Джерарда тоскливый взгляд, парень постучался в эту старую дверь, ощущая всем нутром волнение и страх. Что она скажет? Захлопнет ли перед носом дверь? Или же крепко обнимет и скажет, что скучала? А может, молчаливо впустит в дом, поставит чайник, быстро бросит на стол небольшую плетеную корзинку со свежим хлебом, а потом будет говорить? Тихо, тяжело, тоскливо, но говорить. Фрэнк не знал. И от этой неизвестности внутри, как ему казалось, дрожала даже их девчонка, его солнце, малышка, которая изменит этот мир. Они стояли, а потом Фрэнк вновь постучался. Внутри он надеялся, что там никого не будет, но и прятаться он больше не может. Джерард уже сошел с одной ступеньки, когда дверь, наконец, открылась. Потускневшие глаза смотрели на парня, выражая удивление, перемешанное с удивительной, поддельной холодностью и неподдельной материнской любовью. Старая, церковная юбка волочилась по полу, темные волосы, собранные в тугой хвост, чуть растрепались, осунувшееся лицо было болезненным и печальным, словно именно Фрэнк был виноват в том, что произошло. Парень какие-то доли секунды смотрел на мать, словно завороженный, ощущая, как волнение внутри достигает своего пика. И, наконец, финальная точка была пройдена, когда он услышал её. — Зачем пришёл? — прозвучало как-то равнодушно, без злости и обиды. И внутри стало как-то пусто, даже ребенок словно замер в томном ожидании, хотя, конечно, это была вновь разбушевавшаяся фантазия парня. Он бы хотел, чтобы она плакала, кричала, ненавидела его, любила и обнимала родного сына. Пусть бы она даже ударила его — хоть что-нибудь, кроме тупого равнодушия, от которого холодило даже сердце. — Нам нужно поговорить. Его мать какое-то время смотрела на парня, её взгляд скользил вниз, к выпирающему животу, а потом она взглянула на Джерарда — тот стоял, спрятав часть лица за шарфом и ничего не говоря. Он вообще не смотрел на неё. — Без него. — Громко сказала она. Но Фрэнк по наитию нашёл руку Джерарда и, не отпуская его, ответил: — Нет. Он должен быть рядом. Прошу, — последнее слово прозвучало жалобно и звонко, оно словно застыло в той самой пугающей тишине, что давила на легкие. Какое-то время она смотрела на обоих, словно обдумывая, а безопасно ли это вообще, а потом, глубоко вздохнув, отошла от дверей, жестом приглашая внутрь. Ничего не изменилось. Все осталось на своих местах. Та самая серая кофта, которую Фрэнк тогда забыл взять, висела на вешалке и словно ждала своего хозяина спустя столько лет. Застоявшийся воздух, наполненный пылью и запахом жжёных свечей, возвращал парня назад на те шесть лет, когда он все ещё стоял в этом коридоре и говорил маме о том, что влюблен в Джерарда. — Говорите все, что хотели, и уходите, — прозвучал её тихий голос, пока она что-то в спешке убирала со стола. Фрэнк увидел пустующую, чуть треснутую фоторамку, где раньше была его фотография. — Я подумал, что ты должна знать об этом, но это решение далось мне нелегко. Я пойму, если ты нам не поверишь, выгонишь и никогда не захочешь видеть, но прежде, чем рассказать, я должен спросить тебя кое о чем. У меня ведь никогда и не было отца, да? Ты знала, что я «особенный»? Она какое-то время стояла спиной к сыну, крепко вцепившись в спинку старого стула. Прикрытые глаза дрожали, а губы были раскрыты, словно слова, которые так давно томились внутри, наконец, были свободны. — Да. Так и было. Я не знала, как ты появился у меня. Просто в какой-то момент мне сказали, что у меня будет ребенок, хотя я никогда… Никогда не была в постели с мужем, никогда не знала всего этого «плотского» и «низкого». Я хотела убить тебя, но когда ты родился, я увидела твои глаза и подумала, что ты — дар Божий. Такой невинный и в то же время… Ты был таким другим, твои глаза с первых же секунд словно понимали все, и они словно стыдили меня за то, что я собиралась сделать. И я оставила тебя, думая, что ты спасешь этот мир. Но я ошибалась. Мой Фрэнки умер для меня в ту самую ночь, когда и был рожден. Та самая тишина, что душила всех тут, начинала сгущаться, разогреваться, обжигать легкие о трахею, а сердце, которое до этого билось, как бешенное, сейчас замерло. Замерло все вокруг. Часы остановились, и воздух перестал поступать в легкие. — Вы не можете так говорить, он же Ваш сын, — тихо сказал Джерард, уже жалея, что отпустил сюда Фрэнка. Он не должен быть здесь. — Мой сын мертв. — А внучка? — с вызовом сказал Фрэнк, вытирая прозрачную слезу с щеки, и никто не успел этого заметить. — Я пришел за этим. Ты можешь не верить мне, но это — доказательство того, что ты ошибалась во мне. После этого парень аккуратно задрал футболку, оголяя выпирающий живот. Встретившись с непонимающим взглядом, наполненным удивлением и отвращением, парень продолжил: — Ты знала, ты знала об этом, но никогда не говорила. — Чуть тише пробормотал Фрэнк, ощущая, как же был все это время на неё обижен за то, что она не пыталась найти его. Обманывала, скрывала, знала, что Фрэнк — непростой мальчишка, пускай и она сама не знала, в чем его особенность. — Я не знала, Фрэнк. Я воспитала тебя не так, чтобы ты шёл не по тому пути, по которому идешь сейчас. Я ошибалась в тебе. Ты не должен любить его, ты не должен носить её там, — она ткнула костлявой рукой в сторону Фрэнка, и её голос звучал чуть звонче, чем до этого. — Я не признаю её, она — ваш грязный грех во плоти, ребенок Сатаны, дите, которое не должно увидеть этот свет. В какой-то момент внутри все скрутило, и Фрэнк сел на стул, ощущая, как становится внутри невыносимо пусто и тесно в одно и то же время. Пусто — от слов его родной матери. Тесно — потому что его дочь должна вот-вот родиться. И она не имеет права говорить так, потому что тот самый ребенок, что сейчас был внутри, готов был прийти в этот мир и устроить тут переворот. — Фрэнк? Фрэнк? — в голове шумел знакомый, до боли любимый голос Джерарда, и парень словно ненадолго пришёл в себя. — Все хорошо? — Пора, — только сказал Фрэнк сквозь сжатые зубы, и Джерард все понял. Ребенок Солнца хотел подарить хоть немного света этому миру.