Recall

Как бывшая участница свернутой международной защитной программы Трейсер полагает, что все могло сложиться куда хуже, чем у Overwatch. В то время как их технологические и финансовые активы были перераспределены между странами мира, а их крупнейшие оплоты были либо разрушены до основания, либо приспособлены под иные нужды, большинству второстепенных баз удалось остаться незамеченными. Менее посещаемые места (за исключением любимой базы Мэй на юге Аргентины) канули в небытие без каких-либо заявлений от нынче расколотой команды. Трейсер безмерно признательна за то, что конспиративная квартира в Ницце осталась почти такой же, как и прежде. Ей всегда нравилось бывать на этой базе — неважно, выполняя боевое задание или же желая отдохнуть. Она считает, что это место не изменилось, потому что и все остальные думают так же. Пожалуй, самая малая вещь, которой может похвастать Overwatch, — это приземистое, двухэтажное здание персикового цвета в паре сотен шагов от моря. Ничто в облике их «жилища» не выдает его истинного предназначения, и Трейсер устраивает это. Ницца — один из немногих городов на земле, которому не нужны герои. Трейсер нравится быть героем. Но иногда ей нравится быть и Леной Окстон. Здесь она может выходить на улицу, носить кроссовки, посещать кафе. Она может надевать чертовы футболки, не пряча под ними хроноускоритель. Пока она скрывает его под слоями одежды, его свечение, пусть даже и в центре груди, почти незаметно. Она может развалиться на старом диване, распахнув окна и не боясь, что кое-кто начнет вести по ней огонь с отдаленной крыши. Лена хрустит пальцами босых ног, выгибая спину и потягиваясь. Она довольно мычит, ощущая легкую вибрацию вдоль позвоночника. С первого этажа раздается лязг: Заря — кто же еще это может быть? — опускает штангу на пол тренажерного зала. Лена слышит, как в смежной комнате Ангела бормочет что-то себе под нос, просматривая ежемесячные сводки о состоянии здоровья бывших товарищей, которые она запросила. Или, точнее, прямо потребовала. Два бывших агента Overwatch в одно время и в одном месте — редкость, а три — и вовсе на грани фантастики. Это как никогда сильно напоминает Лене о старых добрых временах, когда они собирались все вместе. Она вздыхает, закидывая ногу на ногу. Опуская руку в карман свободных шорт, Лена задевает подушечками пальцев небольшой, тщательно сложенный листок. Зажимая его между указательным и средним пальцами, она выуживает его и ловко разворачивает. И, затаив дыхание, смотрит на фотографию… …которая как никогда сильно напоминает ей о старых добрых временах. Лена находит себя на фотографии: она бесстыдно гримасничает в камеру. Её волосы короче, сама она стройнее, а лицо — чуть круглее. Хроноускоритель гордо светится в груди. Рядом стоит мужчина в толстых очках с темными, аккуратно завитыми волосами и широченной улыбкой и обнимает женщину. Та улыбается мягче, чем её товарищи: сдержанно, но вместе с тем тепло; волосы, темнее воронова крыла, заплетены в косу и перекинуты через одно плечо. Коричнево-желтые глаза — единственное, что осталось прежним, — видят больше, чем то, что запечатлено на фотографии. Её сердце, как и всегда, бешено колотится. Лена проводит мизинцем по линии носа Амели и с тихим свистом вздыхает. Да поможет ей Бог, но как же она скучает по той женщине. — Ты снова расстраиваешь себя, — звучит строгий голос позади. Лена запрокидывает голову, чтобы вдоволь насладиться созерцанием нахмурившейся, перевернутой вверх ногами Ангелы Циглер. Она держит изображение так, чтобы та могла поближе его рассмотреть. — Ты ведь сделала эту фотографию, Энджи? — спрашивает Лена, при этом размахивая снимком. Ангела поджимает губы, едва заметно прищуриваясь. — Да, — сдержанно отвечает Ангела. — Но почему ты носишь её с собой, Лена? Она садится, опуская босые ноги на паркетный пол. — Потому что не хочу об этом забывать, понимаешь? — тихо говорит Лена, бережно, словно птенца, держа в руках фотографию. Ангела устало вздыхает и садится позади неё. Лена расценивает это как знак, что может продолжить. — Клянусь, Энджи. Всё сдвинулось с мертвой точки в последний раз, когда я видела её. В Лондоне, — говорит она, выпрямляясь. — То есть… она вышла из себя, но это ведь необычно для того, кто не чувствует ничего? Ангела с сомнением хмыкает, и Лена бросает на ту едкий взгляд. Кровь приливает к её щекам. — Полагаю, тебе есть что сказать? — спрашивает она. Ангела лишь качает головой, держа ладони на коленях. — Ничего из того, что я, Гэндзи, Уинстон, Джесси, Райнхардт или кто-либо еще не говорил тебе уже тысячу раз. — Её тон мягок, но в голосе чувствуется напряжение. Лена последний раз смотрит на фотографию, прежде чем сложить её и засунуть обратно в карман. — Что ж, понятно, — быстро отвечает она, вскакивая на ноги. Разумеется, этот разговор был неизбежен. Ангела не поддерживает её. — Ты осознанно подвергаешь себя опасности каждую секунду, что проводишь рядом с Вдовой, Лена, — решительно говорит Ангела. — И ради чего? Лена стискивает зубы, совершая скачок к вещмешку, стоящему в углу комнаты. Резко расстегивая молнию, она роется в нем, пока не находит черные джинсы. — Ты лучше других знаешь, ради чего, — огрызается Лена. Ангела, наконец, поднимается, скрестив руки на груди и наблюдая, как та спотыкается в попытках стянуть шорты. — И я так же, как и другие, знаю, что Амели больше нет, — уже мягче говорит она. — То, что сделал с ней «Коготь», невозможно исправить. Мы с Уинстоном проводили диагностику, когда она была у нас под стражей. Лена засовывает сначала одну длинную ногу в штанину, а затем другую. — Ты не знаешь её так, как я, Ангела, — говорит она, стиснув зубы, пока застегивает джинсы. — Я знаю, что вы были близки, но… — Это не потому, что мы были близки, — возмущается она. — То есть… мы были. Но не только поэтому. Она хмурит брови, наклоняется и достает фотографию из кармана стянутых ей шорт. Крутит её в руках — привычная шероховатость бумаги успокаивает её. — Я пообещала ему кое-что. Она снова смотрит на Ангелу, чей строгий взгляд смягчается, и качает головой. Пересекает комнату, убирает фотографию обратно в карман джинсов и поднимает с пола ботинки. Натягивает поношенную обувь на тонкие ноги и берет бумажник с журнального столика. Глаза ни с того ни с сего начинает щипать. — Он не знал наверняка, в кого она превратилась, — едва слышно говорит Ангела. Лена останавливается, уже стоя одной ногой на лестнице, ведущей вниз, и прикусывает нижнюю губу. От ветра, идущего с моря, весь дом скрипит. — Как бы то ни было, Энджи, я в долгу перед ним. И с этими словами Лена уходит, совершая скачок прямо на утопающую в лучах закатного солнца улицу. Ницце не нужны герои. Но это то, что нужно Лене.