Recall

— Уинстон! Кто-нибудь — помогите! — кричит Трейсер через заснеженную площадь, пятясь назад. Хроноускоритель щекочет солнечное сплетение, когда она совершает скачок и прячется за машиной. Она привычно вздрагивает от звука стучащих о металл пуль. Дыхание вырывается изо рта белыми клубами пара в вечно холодное российское небо. Свечение хроноускорителя тускнеет — Трейсер исчерпала свои силы. И это означает лишь одно: ей действительно очень нужен Уинстон. Тело омника-повстанца взлетает в воздух и разваливается на части, ударившись о фонарь; следом за этим раздается гортанный рев. Трейсер облегченно вздыхает и опускает взгляд, увидев, что хроноускоритель почти зарядился. Через несколько секунд тот едва слышно гудит — и Трейсер радостно вскрикивает. Приводя в готовность пистолеты, после нескольких безуспешных попыток найти точку опоры на заледенелой земле она поднимается на ноги. Прячась за тем, что осталось от машины, она смотрит налево — Уинстон разрывает омников подобно тонкой оберточной бумаге. — Что ж, порядок. Ты справился, здоровяк, — говорит Трейсер себе под нос, еще раз пробегаясь взглядом по площади. Заре приходится нелегко: её зажала в углу целая группа противников. Видимо, даже у этих сильных рук есть предел возможностей. Трейсер совершает скачок через площадь, с восторгом проносясь сквозь пространство и время. Тормозит, скользя по снегу, и всаживает пулю аккурат в грудь ближайшего к Заре омника. «Для этого-то мне сильные руки не нужны». — Эй, смотри, куда стреляешь! — кричит Заря, но Лена знает наверняка: розоволосая атлетка улыбается. — Еще чего! — острит Трейсер, совершая скачок в другой угол и стреляя очередному омнику точно в голову. Следующему она простреливает колено и добивает — пуля проходит сквозь позвоночник. Раздается лязг — Заря выводит из строя последнего омника прикладом своей… Электрической пушки? Трейсер до сих пор не уверена, как работает эта штука, но спрашивать об этом сейчас неловко — слишком много времени прошло. Убедившись, что Заре больше ничего не угрожает, Трейсер поворачивается, чтобы помочь Уинстону, но видит, что тот, протирая очки, тяжело идет к ним. Хмурясь, он останавливается напротив Трейсер и легонько стучит по хроноускорителю огромным серым пальцем. — Я заметил, что он разряжается слишком быстро. — Голос Уинстона грохочет подобно раскату грома. — Надо бы этим заняться. Трейсер скрещивает руки на груди, но в глубине души испытывает облегчение: ей не придется в этот раз донимать Уинстона отрегулировать хроноускоритель. Последнее время он и так был достаточно занят. Интересно, чем именно. Но определенно не тренировками — она ведь знает Уинстона. Притом очень хорошо. Стряхивая снег с макушки, Трейсер возвращается к Уинстону и Заре, которые тихо беседуют на углу площади. — Нынче с ними трудно тягаться, — говорит Заря, барабаня пальцами по рукоятке пушки. — И когда мы думаем, что отразили атаку, они наступают снова. — Вполне возможно, у Дзенъятты есть соображения по этому поводу, — предлагает Уинстон, морща густые брови. — Ему всегда удавалось усмирять омников-повстанцев. — С ним невозможно связаться, — говорит Заря, качая головой. — И не думай, будто я не пыталась. — Ну, представляю, как трудно получить сообщение, будучи оторванным от мира, живя в Непале, — вставляет Трейсер, пожимая плечами. — Дзенъятта наверняка считает, что больше нам не нужен. И неудивительно: прошло много лет с тех пор, как кто-то из нас беспокоил его. Уинстон вздыхает, надвигая очки на нос. — А сейчас он снова нам нужен, — со вздохом говорит он. — По крайней мере, он хотел бы знать, если восстание наберет большие обороты. — И в первую очередь о том, что случилось с Мондаттой, — бормочет Заря, соглашаясь. Трейсер стискивает зубы, ощущая накатывающую тошноту. Она убеждает себя в том, что это побочный эффект от слишком частого использования хроноускорителя. — Возвращайтесь без меня, ребята, — говорит Трейсер, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более убедительно и спокойно. — Я догоню вас через несколько минут. — И куда это ты? — спрашивает Уинстон, и непонятно, чего в его голосе больше — раздражения или заботы. Трейсер улыбается — как она надеется, достаточно правдоподобно. — Собираюсь пробежаться по периметру, — отвечает она, снисходительно отмахиваясь. — Хочу убедиться, что никакая молодая особа не попала в беду. Заря усмехается и качает головой, разворачиваясь к базе. Уинстон что-то бормочет себе под нос и следует за ней, но от Трейсер не ускользает неодобрительный взгляд, который тот бросает. Как только Уинстон поворачивается к ней спиной, Трейсер строит ему рожу и совершает скачок к пожарной лестнице ближайшего склада. Уже стоя наверху, она скользит взглядом по крышам, часть из которых покрыта толстым слоем снега. Пар её дыхания смешивается с дымом, который поднимается из труб домов. В горле встает ком, а глаза начинает щипать, будто сотни маленьких острых иголок вонзаются в них. Трейсер ничего не может с собой поделать. Они даже больше не Overwatch. Но это по-прежнему их работа: помогать несмотря ни на что. Тогда в Лондоне Трейсер потерпела неудачу. Тогда, когда Амели (нет, Вдова) убила Мондатту пулей, от которой она увернулась. И всё ради чего? Ради той женщины, которую она когда-то знала? Мондатта попытался сохранить мир после того, как Overwatch распустили. Но теперь не стало и его… А все потому, что даже малейшая мысль о том, чтобы по-настоящему выстрелить во Вдову, ранила её сильнее, чем все пули, когда-либо выпущенные той. Трейсер знает, что это правда: от неё нет никакой пользы. И зачем она только продолжает преследовать этого призрака прошлого, который живет в теле Амели Лакруа, и упрямо твердить, что поступает правильно? Трейсер срывает с лица очки, сжимая их в маленьком кулаке до побеления костяшек. «Я бесполезна — и всегда такой была. Именно поэтому я здесь оказалась». Трейсер отчаянно пыталась найти оправдание тому, что делала. Оправдание для всей той боли, которую причинила. Она пыталась забыть имена и лица всех тех, чьи жизни сломала, выполняя работу. Но, как только она начинала забывать и пыталась простить себя, в памяти оживали надгробие и рык, срывающийся с посиневших губ. Трейсер даже не удивляется, когда до неё доносится стук абсурдно высоких каблуков, приглушенно цокающих по заснеженной крыше. Она качает головой, машинально протирая глаза, и вновь натягивает оранжевые очки. Трейсер немного неловко: когда она поворачивается и перед глазами встает силуэт Вдовы на фоне вечернего закатного неба, не восхититься невозможно. — Кажется, теперь мы обе без ума от крыш, дорогуша? — острит Трейсер, надеясь, что Вдова не заметит, каких сил ей это стоит. Та ничего не отвечает, продолжая с суровым выражением лица надвигаться на неё. Трейсер, в свою очередь, пятится. — Наконец собралась убить меня? — Трейсер рискует и потому заблаговременно кладет руку на пистолет. Только вот Вдова не вооружена. Совсем. Ну, возможно, не совсем, но она без винтовки. Трейсер хмурится. Вдова резко останавливается напротив неё. Трейсер запрокидывает голову, стараясь не обращать внимания на то, как всё переворачивается в животе от столь неожиданной близости. — Вдова, — твердо говорит она, легко касаясь рукоятки пистолета. — Лена. Из легких выбивает воздух, а во рту становится сухо как в пустыне. Сердце глухо стучит, а по телу начинает расползаться холод. — Как ты… — шепчет Трейсер, не в силах сказать больше из-за першения в горле. Вдова морщится, запуская длинные пальцы в подсумок на бедре, и вытаскивает оттуда сложенный листок бумаги. Точно такой же, какой Трейсер дала ей в Илиосе. Взгляд англичанки лихорадочно мечется между Вдовой и запиской. У неё немеет язык, но, несмотря на это, она спрашивает: — Ты помнишь?.. Вдова хмурится, качая головой. Аккуратно разворачивая листок, она протягивает его Трейсер, чтобы та прочла. Но ей это и не нужно. — Нет, — отвечает Вдова, отдергивая руку. — Я не помню ничего об Амели Лакруа, но имя мне знакомо. Как и твое. Последняя фраза звучит как обвинение. Золотистые глаза сощуриваются, и Трейсер чувствует, как в горле встает комок. — Я хочу знать почему. Голова идет кругом. Все происходит настолько стремительно, что даже Трейсер трудно за всем уследить. Её одновременно распирает от радости и выворачивает от волнения — именно так она ощущает себя сейчас. Поднимая дрожащую руку к лицу, она стягивает очки и морщится, когда перетаскивает резинку через обветренные уши — теперь они свободно болтаются на шее. Облизывая губы, она собирается с духом. Трейсер представляла эту сцену бессчетное число раз. Но ни один из возможных сценариев не готовил её к вспыхнувшей внутри искре надежды и страха. Медленно, словно приближаясь к испуганной лани, она поднимает руки. Вдова хмурится еще сильнее, и Трейсер мысленно готовится к удару. Её ладони ложатся на хорошо развитые плечи, удерживая Вдову на расстоянии. «Они были у́же». — Это… долгая история, — медленно и тихо говорит Трейсер, словно любой более громкий звук может испортить это мгновение — наверное, так оно и есть. — Скоро я расскажу тебе всё. Обещаю. Вдова ничего не отвечает: её взгляд прикован к одной из ладоней, лежащих на плече. Трейсер аккуратно пытается убрать руки — вторжение в личное пространство Вдовы было недопустимо. Никаких резких движений. Но вместо этого Трейсер притягивают за подбитый мехом воротник куртки — ей приходится встать на цыпочки. Вдова так близко наклоняется, что закрывает собой оранжевое закатное небо. Спина Трейсер выгибается под почти что болезненным углом. Сердце готово выскочить из груди. Сейчас она так близко. «Сколько времени прошло?» Вдова обдает чужие губы дыханием, которое лишь немногим теплее почти отсутствующего воздуха между ними. Трейсер упорно не разрывает зрительного контакта, хотя инстинктивно хочет закрыть глаза. Она скользит руками по плечам Вдовы и останавливается на запястьях. Слегка надавливает большим пальцем на обнаженный участок холодной кожи. С её губ невольно срывается вздох, когда она нащупывает слабый пульс. Слишком медленный, чтобы быть реальным, но пульс. Поднимая взгляд, Трейсер изучает хорошо знакомый ей подбородок и плавно переходит к лицу. Блеск жемчужно-белых зубов. Полные приоткрытые губы, по которым она так долго скучала. Взгляд Трейсер скользит от носа с аристократически вздернутым кончиком к глазам. Тем самым глазам. Её глазам. Глазам, в которых она годами не видела столько отчаяния и жизни. — Ты знаешь почему, Амели, — тихо говорит Трейсер, не в силах пошевелиться, пусть мышцы и ноют в знак протеста — уж слишком болезненна хватка. Глаза Вдовы блестят, и большего Лене и не надо. Сдерживая дрожь в ногах, она сокращает оставшиеся дюймы до тех пор, пока их носы не сталкиваются. От подобной близости из легких выбивает воздух, глаза широко распахиваются, а взгляд становится напряженным. Еще сильнее сдавливая пальцами запястья Вдовы, девушка вздрагивает, ощущая настоящее биение сердца, и слегка наклоняет голову. Холодные губы Вдовы — мягче снега, тающего у неё в волосах, — приоткрыты, когда Трейсер легко касается их своими. Вдова резко выдыхает, поднимая руки. Их тела сталкиваются. Во рту у Вдовы куда жарче, чем Лена представляла. Облегчение, которое она испытывает, отдается резкой болью в груди. Она чувствует, как дрожат губы Вдовы, когда та углубляет поцелуй, отвечая с еще большей страстью. И она приоткрывает губы, уступая ей. Вдова высвобождает одну руку из крепкой хватки и пропускает холодные пальцы сквозь короткие волосы, касаясь ими кожи. Как же она близко… С каждой волной дрожи, проходящей по телу, с каждым судорожным вздохом, с каждым прикосновением воспоминания накрывают Лену с головой. И она надеется, что этого достаточно и для Вдовы, чтобы вспомнить её. «Не переживай, дорогуша. Моих воспоминаний хватит на двоих».