Recall

Прошло две недели с момента визита в Россию, но Вдова до сих пор ощущает невероятно нежный поцелуй на губах. Она чувствует вкус ванильной гигиенической помады, чая с бергамотом и, как ни странно, тепло. Призрак со стройной и грациозной фигурой отчаянно цепляется за неё, царапая ногтями ледяную кожу. В самые неудачные моменты Вдова словно из ниоткуда слышит невыносимое хихиканье. И хотя она понимает, что все это происходит у неё в голове, она каждый раз стремительно разворачивается к невидимой сопернице. Кажется, самый действенный способ противостоять Лене — это пустить пулю промеж собственных глаз. Вдова хмурится. «Трейсер, — думает она про себя. — Не Лена, а Трейсер». Вдова вынуждена признать, что всё еще потрясена вспыхнувшими воспоминаниями. А виной всему имя давно умершей женщины, наспех написанное весьма неразборчивым почерком Трейсер. Теперь Вдова знает, что Амели Лакруа — имя, которое она носила до вербовки «Когтем». Но это больше не она, и её все устраивает. Видимо, Трейсер полагала, что одного взгляда на некогда её имя будет достаточно, чтобы каким-то образом… исправить то, что сделал с ней «Коготь». А это, разумеется, совершенно невозможно. Но Вдова уверена, что её воспоминания не будут под завесой тайны вечно. Иначе как она, прочитав записку, вспомнила настоящее имя Трейсер? Вдова подпирает подбородок, задумчиво делая глоток обжигающе горячего черного кофе. Они были знакомы раньше. Хоть в этом Вдова уверена. И она не может контролировать себя в присутствии Трейсер — даже по прошествии двух недель. Наверное, они действительно были когда-то знакомы. От агента Overwatch не было ни слуху ни духу с момента их встречи на крыше, и у Вдовы было достаточно времени, чтобы все обдумать. Остыть и начать мыслить трезво. Потому что рядом с Трейсер она не может доверять даже собственному рассудку. А в её профессии это опасно. Лишенная эмоций и физически невосприимчивая, она должна сохранять убийственное спокойствие в любых ситуациях. Но Трейсер пыталась его пошатнуть. Она играла с ней и при этом была до нелепого искренней каждый раз, когда они встречались. Вдова не сразу смирилась с этим, но ощутила нечто совершенно новое, пусть и слишком непродолжительное, чтобы с ходу назвать, когда вспомнила имя Лена Окстон. Самым близким было то чувство, которое она испытывала, когда промахивалась буквально на дюйм. Желание вернуться, выстрелить снова, сделать все так, как надо. Непреодолимая тяга с долей сожаления? Вдова стискивает зубы, сжимая длинными пальцами чашку. Обычно жар, исходящий от неё, слишком обжигает, учитывая неестественно холодную кожу. Но теперь эти неприятные ощущения успокаивают Вдову. Они хотя бы реальны. Вдова бросает взгляд на записку на белой мраморной столешнице на кухне. Это единственное, что лежит там, не считая одинокой черной салфетки. Вдова посмотрела на неё лишь однажды. Одного раза было достаточно. С тех пор она к ней не прикасалась. Вдова откидывается на барную стойку. Её неприлично большая квартира на верхнем этаже кажется серой в предрассветной дымке. Повсюду лишь геометрические формы да острые углы. Для любого её лофт может показаться слишком отталкивающим, слишком аскетическим. Но Вдове нужно, чтобы все вокруг было черным, белым и серым. Резко очерченным и аккуратным. Чистым. Так похожим на неё. Но временами она мысленно уносится куда-то далеко за пределы гладких плоскостей и успокаивающей чистоты квартиры. Куда-то, где все совершенно по-другому. Вдова достаточно времени провела в Илиосе во время своих странствий, чтобы узнать тот самый известняк и сильный запах соленого ветра с моря, которые всплывают в памяти. Она мысленно переносится в маленькую спальню. Приземистая, тяжелая на вид деревянная мебель, одиноко стоящий в углу туалетный столик, два расшатанных стула у огромного, распахнутого настежь окна. В комнате царит беспорядок, и Вдову передергивает, когда она осознает, что в какой-то момент могла это допустить. Каждая ровная поверхность представляет собой склад для мусора. Вокруг валяются бутылки от вина, большая часть которых пуста, одежда, фантики, аккуратные стопки книг и смятая бумага. Вдова помнит грубые льняные простыни, которые путались в ногах в жаркий день, и блеск пота на обнаженной коже. Она потягивается и ощущает призрачные волны удовольствия, проходящие вдоль спины с каждым хрустом позвонков. Вдова прикусывает нижнюю губу от чувства удовлетворения, которое, как и обычно, невольно приносят ей воспоминания. Сама не желая того, она погружается в них с головой. Это единственное доступное ей воспоминание из прошлого, но оно необычайно яркое. Вдова будто бы ощущает призрачные лучи заходящего солнца, играющие на щеках и груди. Чувствует потертую ткань под огрубевшими ногами. Чувствует запах океана, аромат булочной через улицу и то, как веет крепким кофе дальше по коридору. Вдова слышит голос как наяву. Щебетание урожденной англичанки, которое так не к месту в греческой гостинице, все ближе и ближе. Вдова вспоминает, как её сердце начинает биться все быстрее. И не от страха. Странно, что это чувство стало таким незнакомым. Она помнит шлепанье босых ног, приближающихся к комнате, распахивающуюся дверь и то, как в ту же секунду аромат кофе становится сильнее. Лена. Вдова хочет поправить себя, но она знает, кто это. Это наваждение — не Трейсер. Темно-русые взъерошенные волосы, белая мятая футболка и свободные светло-голубые шорты из хлопка. Ни намека на хроноускоритель, кроме слабого свечения в центре груди. Непринужденная белоснежная улыбка и темные глаза, почти оранжевые в лучах кроваво-красного заката. Нет, это та, кого Амели Лакруа знала как Лену Окстон. Двадцать три года, родилась и выросла на Кингс Роу. Бывшая летчица, ставшая спасительницей человечества. Невыносимая и очаровательная. Пьет кофе и чай с ужасающим количеством молока и сахара. Разговаривает во сне. Подруга и защитница. И её возлюбленная. Именно поэтому Вдова и по сей день помнит точное расположение созвездий веснушек на её загорелых щеках. Это объясняет, почему они обе так охотно поддались порыву на той заснеженной крыше. Вдова неспособна ощущать любовь — по крайней мере, в полном смысле этого слова. Однако ей, полностью поглощенной призраком воспоминаний, кажется, будто она близка к её пониманию. Что хочет добиться Трейсер, так настойчиво оставляя ей путеводные нити? Чего ради она борется? Чтобы пробудить эмоции в той, кто не сможет полюбить её снова? Вдова неторопливо водит пальцем по кромке чашки. Кофе остыл — никакого удовольствия. Она вздыхает, с тихим стуком ставя керамическую чашку на мраморную столешницу. Вдова не думает, что сможет снова любить. «Коготь» никогда не проводил диагностику когнитивных реакций, связанных с чувствами. Что вполне разумно. Отними эмоции — и любовь никогда не завладеет рассудком. И, несмотря на все это, стоя посреди серой кухни, она задумывается о том, не добавить ли в интерьер оранжевого. Мысля логически, ей уже давно стоило броситься в ноги «Когтю». Просить, умолять и унижаться, чтобы ей снова промыли мозги. Короткий сеанс определенно пошел бы на пользу. Её точно вознаградили бы должным образом за то, что она не дала пойти всему под откос. Вдова скрещивает руки на груди и бросает взгляд на записку, которая все так же лежит на кухне. И хотя та благополучно сливается с белой мраморной столешницей, содержание слишком притягательно, чтобы и дальше оттягивать момент. Вдова собирается с духом и начинает медленно разворачивать записку. Медленно и размеренно. И, когда она заканчивает разглаживать бумагу, её горло почти незаметно сжимается. Вдова скользит взглядом по странице, но это не более чем формальность. Неудивительно, что все эти недели у неё перед глазами стоял скорый неразборчивый почерк. Она проводит подушечками пальцев по бумаге, запоминая все углубления и вмятины, где слишком сильно нажимали на ручку. Имя. Её имя. Некогда её имя. Амели Лакруа. А под ним — координаты. И пусть Вдова намеренно не пробивала их, ей кажется, она знает, куда те приведут. 45°53'57" с.ш. 6°7'46" в.д. «Буду ждать встречи, дорогуша». Вдова вновь складывает записку. Засовывает её в задний карман темных джинсов, широким шагом направляется к входной двери и, поднимая уже собранную черную спортивную сумку, покидает квартиру. Вдова знала, что в конце концов сдастся. Всё это время. Они обе знали.