Flowey Is Not a Good Life Coach

       Папирус проснулся от ритмичного стука в окно. Он спал чутко; непривычные звуки легко будили его, и это хорошо сочеталось с тем, что он не нуждался в долгом сне.        Он вздохнул, медленно и неохотно возвращаясь в сознание. По улице снаружи никогда нельзя было определить время, и он не видел часы, но, в любом случае, не чувствовал себя отдохнувшим. Он не знал, длительная ли это усталость или всего лишь желание не просыпаться. Папирус попытался представить, так ли Санс постоянно чувствовал себя — может, поэтому он и спал так много.        Санс спал как убитый, тихо храпя и невнятно бормоча что-то себе под нос. Он так и не сдвинулся ни на дюйм, свернувшись калачиком позади Папируса. Вообще скелеты не производят много тепла — так уж задумала природа, — но мягкое давление успокаивало.        Как только Папирус вновь начал дремать, стук возобновился. Как же раздражает. Наверное, ветка дерева скребется по стеклу. Он решил игнорировать это.        Ветка застучала в ритме простой, известной мелодии из семи нот.*        Папирус напрягся. Это не ветка. Стук не случаен.        Санса было сложно разбудить, даже когда Папирус очень пытался, но он все равно осторожно и медленно выбрался из кровати. Ночью он даже не потрудился снять наколенники: теперь они скрипели, когда он двигался. Папирус оглянулся через плечо — Санс еще спал. Хорошо.        Папирус пробрался по комнате так тихо, как только смог. Стук затих, и он навис над компьютерным монитором, выглядывая из окна.        — О, отлично, ты встал.        Папирус отпрыгнул, торопливо прикрывая рот, чтобы не завопить. Следующие несколько секунд он потратил, успокаивая синее пламя, вспыхнувшее в его ладони.        Мягкий звук позади заставил его подпрыгнуть еще раз. Чуть дрожа, он повернулся к его источнику. Его магия, мерцая, слегка осветила комнату, заставляя тени танцевать на стенах. Санс подвинулся, устроившись на месте, где раньше лежал Папирус. Тот застыл, не двигаясь, и через секунду услышал, как его брат вновь захрапел.        Слава богу.        Он повернулся к окну, откуда с вежливой улыбкой выглядывал Флауи.        — Не буди брата, — побранил он Папируса. Его голос заглушался стеклом. — Выходи.        Флауи исчез из виду.        Папирус стоял посреди комнаты, прижав к груди руку, чтобы скрыть свет. Несколько минут он просто дышал: вдох-выдох, вдох-выдох. Он не мог оставаться. Надо было идти. Собрав всю волю, он ощутил, как магия нехотя, сопротивляясь, исчезает, и свет погас. Вернулся зуд, легко и быстро распространяясь по костям. Но его силы еще не восстановились после ночи, а магия была неустойчивой и выдохшейся. Пока что он мог ее сдержать.        Он вышел, спустившись по ступенькам точно приговоренный.        Флауи ждал его за домом, у деревьев, скрывавших речной берег. Гирлянда дома раскрашивала никем не тронутый снег в разные цвета. Папирус нашел бы это красивым, если бы не сконцентрировал все свое внимание на Флауи.        — Доброе утро, друг! — прочирикал тот, раскачиваясь на стебле. — Почему бы тебе не сесть рядом? Нам надо поговорить.        Папирус сел на колени, и под ним мягко захрустел снег.        — Я пропустил тренировку, — выдавил он, стараясь держать голос в узде. — Прости.        — Да, — согласился Флауи, — и это одна из вещей, о которых я хотел поговорить. Довольно глупое решение с твоей стороны, не думаешь?        — Прости, — повторил Папирус — будто это поможет. — Мой брат...        — Почему ты дал ему заставить тебя пропустить нашу тренировку? Ты же знаешь, как это важно, — разочарованно нахмурился Флауи.        Флауи хотел привести Папируса к какой-то мысли, это точно, но пока что Папирус не понимал, к какой.        — Он не хотел уходить.        — Почему ты не заставил его остаться дома? — Флауи казался по-настоящему недоуменным.        Папирус моргнул.        — Я... Я же не могу его заставлять?.. — Он знал, что это неверный ответ, но не мог понять, к чему ведет Флауи.        — О чем ты, глупенький гусь? — захихикал тот. — Ты же гораздо больше и сильнее, чем он!        — Это ужасно, — возразил Папирус, ужасаясь от подтекста его слов. От одной мысли о запугивании Санса ему стало плохо.        — Знаешь, что будет по-настоящему ужасно? — помрачнел Флауи. — Если ты случайно убьешь своего брата. Я даже не могу придумать чего-то поужаснее, а ты? — Он склонил голову. — Ты практически стал братоубийцей этой ночью, дружище. И в этот раз ты не можешь винить меня.        Папирус поставил руку на землю, внезапно ощутив головокружение.        — Ты знаешь?        Конечно, он знал. Конечно же.        — Естественно, когда ты не появился, я пошел искать тебя. Я волновался, ведь обычно ты такой надежный, — подмигнул он. — Вас было несложно найти. Ты устроил целое шоу фейерверков — повезло еще, что больше никто не видел.        В этом ему и впрямь повезло. Подростки держались подальше от холма, как бы неожиданно это не было. Папирус полагал, что в этот раз их любопытство пересилило бы осторожность.        — Итак, — продолжал Флауи, — я знаю, что ты знаешь, что я не могу это так оставить, но я хочу, чтобы ты понимал: я делаю это не потому, что мне так нравится.        Несколько стеблей обернулись вокруг челюсти Папируса, в месте позади его зубов с двух сторон, и потянули его вперед. Ему заткнули рот; вторжение казалось странным, и он давился стеблями. Он мотнул головой, сопротивляясь так же рефлективно, как лошадь сопротивляется уздечке.        — Тише, Папирус, — успокоил его Флауи. — Я здесь. Не ударься.        Папирус замер, уже почти дотянувшись до стебля. Что бы не произошло, борьба только это ухудшит. Прошлый опыт хорошо его научил. Он заставил себя застыть и через некоторое время удивленно услышал слабый, тонкий стон, исходящий откуда-то неподалеку. Парой секунд позже он осознал, что сам его и издает. Он сглотнул, вновь давясь стеблями, и подавил звук. Подавил магию. Стал ждать.        — Хороший мальчик, — улыбнулся Флауи. — Раз уж я знаю, что тебе жаль, я не буду тебя мучить. Справедливо? Это займет всего пару минут.        Папирус не мог кивнуть. Он тратил все свои силы на то, чтобы держать себя в руках и не двигаться. Он чувствовал себя будто отделенным от тела, как если бы он наблюдал за происходящим со стороны.        — Я не сломаю ее, — попытался утешить его Флауи. — Обещаю. Теперь... — Стебли затянулись, чуть переместившись, пока он искал удобное место, чтобы ухватиться. — Не разбуди своего брата.        Стебель на израненной стороне лица Папируса резко дернулся вниз. Громкий хруст вернул его в реальность, перекрывая все остальные звуки и вибрируя внутри костей. И затем — боль. Она захватила его, будто бы он упал сквозь тонкий, сломавшийся лед. Он хотел было подавить крик, но обнаружил, что не может закрыть рот. Попытка только ухудшила боль, сделала ее острее, и он поперхнулся каждым децибелом звука, пытавшимся выбраться наружу. У него началась гипервентиляция, и он не знал, как это остановить. Его руки зависли в нескольких дюймах от лица. Хотелось схватиться за челюсть, но боль явно бы стала сильнее. Папирус не решился.        — Хорошо, — похвалил Флауи. — Боженьки, ты только глянь, каким сильным стал!        Папирус слушал вполуха. Он сосредоточился на том, чтобы сидеть и молчать. Его магия стучала где-то внутри черепа и груди, и он безжалостно оттолкнул ее назад. Санс спал всего в двадцати метрах от него. Он не мог. Не мог выпустить. Только не снова.        Флауи наблюдал за ним, и его яркая улыбка стала задумчивой.        — Перед тем, как я помогу тебе исцелить челюсть, Папирус, я хочу, чтобы ты хорошенько подумал, что бы ты сделал, если бы твой брат умер. Я уверен, что ты и так размышлял об этом всю ночь, но порадуй меня.        Каким-то образом, несмотря на головокружение и пульсирующую боль, охватывающую челюсть, лицо, шею и череп, Папирус смог изобразить ненавидящий взгляд.        — Конечно, тебе бы было очень плохо, да? Но выслушай меня. Тебе бы не пришлось постоянно за него волноваться. Не пришлось бы ждать, когда случится худшее, потому что это было бы позади! — Флауи задумчиво похлопал листом по лицу. — В каком-то роде это было бы даже облегчение, как думаешь?        Если бы в тот момент Папирус мог говорить, он бы дал Флауи знать, что думает по этому поводу — и к черту все последствия.        — Просто мысль, — качнул головой Флауи. — Ладно, клади сюда руку. — Он помог Папирусу поставить руку в нужном месте под челюстью. Было больно. — Не дергай головой, сейчас мы запихнем ее туда, где она должна быть! И молчи! Раз... два...        Флауи подтолкнул его руку вверх, и Папирус вновь услышал хруст, в этот раз не удержавшись от плача. Впрочем, невыносимая боль ушла за считанные секунды, оставив после себя только пульсирующую головную боль и челюсть, в которую Папируса будто сильно ударили.        — Вот так! Теперь лучше? — Флауи убрал стебли, и они втянулись в землю, оставив на память только слабые углубления в снегу. — Теперь у тебя поболит голова, да и рот, наверное, слишком широко раскрывать не стоит... но после сегодняшней тренировки я тебя исцелю, будешь как новенький!        Потирая челюсть, Папирус осторожно ощупал сустав, игнорируя боль. Он порадовался, что не трогал ее, пока она висела, как и радовался, что не видел своей руки. Чувствовать конец своей нижней челюсти, смотреть на что-то, в обычном, здоровом состоянии недосягаемое и невидное, было бы слишком. Тогда бы он не смог сдержать крик.        — Как-то раз кое-кто из моей семьи вывихнул мне плечо. — В лице смотрящего на него Флауи проглядывалось нечто, похожее на сочувствие. — Мы дурачились, дрались в шутку, а я был слабее. Так иногда выходило.        Папирус знал, что говорить будет больно, и не имел особого желания что-то говорить, поэтому промолчал. Он просто смотрел. Флауи же не обращал внимания, заглядывая в прошлые годы.        — Нас нашел папа, и он вправил мое плечо. Крепко держал меня и толкал руку на ее место. Он сказал, что сосчитает до трех, но досчитал лишь до двух. — Пока он говорил, выражение его лица смягчилось, будто что-то гнилое и плохо пахнущее сошло, обнажая чистые слои внизу. — Было жутко больно, но всего секунду.        Легко можно было забыть, что когда-то, до этого, Флауи являлся кем-то еще, чем-то еще. Всего лишь ребенком. Опасным, непредсказуемым ребенком, но тем не менее. Хотя Папирус расстроился, он вдруг понял, что слушает его рассказ. Его магия чуть перестала скрестись внутри.        — Папирус, хочешь услышать кое-что важное? — спросил Флауи, выплывая из воспоминаний. — Историю, которую больше никто в Подземелье не знает?        Папирусу бы пришлось ее выслушать в любом случае, но... он заинтересовался. Поколебавшись, он кивнул.        — Хорошо! Ты — мой любимчик, Папирус, поэтому этот большой секрет я могу рассказать только тебе. Видишь ли, — хмыкнул он, — я... провал! Большой неудачник! — Он подпрыгнул на стебле, улыбаясь.        Папирус моргнул. Вовсе не такое заявление он ожидал услышать. Он издал смущенный звук.        — Точно, тебе надо немного контекста, да? — хихикнул Флауи. — Что ж, помнишь, как я рассказывал, что умер сразу после одного своего родственника?        Вспоминая тот разговор с идеальной точностью, Папирус кивнул: последняя ночь, когда он был счастлив и чувствовал себя собой. К чему же вел Флауи?        — Мы умерли в один день. — Его улыбка погасла. — И это разрушило нашу семью, и все пошло насмарку... и все из-за меня. Я думал, что веду себя хорошо, но на деле был лишь трусом. — Он нахмурился, будто, щурясь, смотрит на что-то маленькое вдалеке. — Я отнес труп своего родственника наружу, как он и просил. И я был так силен — я мог сделать все, все, чего я только хотел. И я мог бы достать еще шесть человеческих душ и сломать барьер. Как мы и договаривались. Было бы просто.        Папирус ахнул, и от этого боль ударила чуть сильнее, но он проигнорировал ее.        Флауи продолжал говорить — кажется, больше с собой, чем с Папирусом.        — Я был бы жив, а мои родители были бы счастливы, и все были бы свободны. Если бы я только не был таким плаксой... — Он моргнул и снова улыбнулся. — Но в итоге я упустил этот шанс! И вот мы здесь, ходим по кругу и не можем выйти.        Никакого смысла. Как Флауи вышел... наружу? Он имел в виду поверхность? Как? Там же стоял барьер. Как у родственника Флауи могло остаться тело после смерти? Может, он имел в виду, что пронес прах? Но в таком случае он так бы и сказал...        — Я вижу, как крутятся твои шестеренки, — ухмыльнулся Флауи. — Ты умница, Папирус. И плевать, что там говорят остальные.        Папирус едва слышал его слова. Наполовину вспоминавшиеся истории и слухи складывались в одно целое вместе с тем, что сейчас рассказал Флауи. Когда-то Флауи был монстром-боссом; он говорил это еще много ночей назад.        Еще шесть душ. Разве люди не имели тела, сохранявшие форму и после смерти? И что могло бы дать монстру возможность пройти через барьер?..        Каких еще два ребенка Подземелье потеряло в один день? Какая еще семья развалилась под тяжестью скорби? Почему король начал собирать души? Почему каждый упавший человек принадлежал ему по праву?        Все Подземелье оплакивало потерю. Это случилось задолго до рождения Папируса, но стало неизбежной частью их истории. Ее знал каждый монстр от мала до велика.        Однажды у короля и королевы было два ребенка. Те дети умерли. ...Но это не совсем так, верно?        Папирус заговорил, и боль в его челюсти чуть оживилась.        — Ты...        — Пожалуйста, не произноси имя. — Флауи был странно тихим. — Я всего лишь Флауи. Цветок Флауи.        Сидя в снегу и нянча ноющую челюсть рядом с личностью, виноватой во всем неправильном в его жизни, Папирус внезапно осознал, что не знает, как себя чувствовать.        Он протянул трясущуюся руку, но, подумав получше, убрал обратно. Нет. Это будет неразумно.        — Почему... — пробормотал он, переваривая «большой секрет» Флауи. — Почему ты мне это рассказал?        На секунду Флауи показался неуверенным. Но затем он рассмеялся, и все вернулось на круги своя.        — Может, я расскажу тебе на тренировке, друг! — подмигнул он. — Надо же тебе дать повод появиться, верно?        Будто бы Папирус собирался пропустить еще одну. Флауи сказал, что он легко отделался, и Папирус этому верил. Он все еще ощущал вязкий ужас, ожидая очередного наказания, но оно не последовало. Он ожидал ярости, и когда она не появилась, Папирус должен был расслабиться, однако он напрягся, готовясь к остальному.        — Папирус? — позвал его голос Санса где-то у входной двери.        Тот подпрыгнул. Как давно проснулся Санс? Выглядывал ли он наружу? Занавески в его спальне остались открытыми; он вполне мог все увидеть...        За мгновение Флауи пропал, оставляя Папируса в снегу одного, а из-за угла дома вышел Санс.

~*~

      Флауи ушел недалеко. Он спрятался среди деревьев, скрываясь от ненужных взглядов. Уже во второй раз за столько дней этот наглый незваный гость почти испортил их игру. И это после того, как ему устроили строгий критический выговор! Как же бесит.        — Вот ты где! — Санс подбежал к месту, где сидел Папирус. Он пришел босиком. — Что ты тут делаешь?        Папирус глупо уставился на него.        — Я просто, эм... Воздухом захотелось подышать.        Ну и бред. Несмотря на все улучшения, Папирус остался таким же никудышным лгуном. Санс же неловко задергал молнию на своей кофте.        — Я, э-эм... я проснулся, а тебя там не было. И в доме тебя не было, так что я... — Он поморщился, понимая, как навязчиво себя ведет. — Не знаю. Наверное, я немного испугался.        — Прости.        Санс помог Папирусу встать. Или, точнее, Папирус хорошо притворился, что Санс ему помогает. Флауи заметил отсутствие напряженности в руке Папируса, пока он вставал; то, как он синхронизировал свои движения с привычной легкостью. Он любопытствовал, сработала ли эта ложь. Действительно ли Санс верил, что он достаточно сильный, чтобы помочь Папирусу встать, или это всего лишь очередная сторона их фальшивых взаимоотношений?        Они встали, глядя на землю, как идиоты. Затем, прекратив прикидываться убогим мешком мусора, Санс сгреб Папируса в объятия. Его руки потерялись в ткани футболки Папируса, а голова упала на грудь высокого брата. Скорее всего, он плакал. Какой жалкий.        Папирус обнял его в ответ.        У Флауи не было души, а следовательно, и эмоций. Поэтому он знал: вовсе не зависть бурлит внутри, горячая и ядовитая. Нет, наверное, он просто думал, что эти двое глупы, зависимы друг от друга и отвратительны. И, возможно, он просто не радовался тому, как Санс встает на пути их игры.        Он рассказал Папирусу, кем являлся на самом деле, и тот не стал его жалеть — реакция оказалась практически нулевой. Это было хорошо! Это прогресс! Он хотел, чтобы его любимая игрушка стала крутой, жесткой и полезной, а не мягкосердечным дураком. Не большой плаксой.        Он не знал, как бы стоило поступить, если бы Папирус все-таки коснулся его. Папирусу не разрешалось его трогать, поэтому Флауи пришлось бы наказать его, разумеется. И это бы испортило весь эффект от истории! Так что хорошо, что Папирус догадался остановиться. Этот раз шел очень хорошо.        Да. Конечно, он шел хорошо. Именно этого и желал Флауи.        Санс отстранился через несколько секунд, потирая глазницы рукавом.        — Э-э... — протянул он, и его голос слабо задрожал. — Пойдем внутрь?..        Папирус кивнул, и вдвоем они обошли угол дома и скрылись из вида.        Флауи наблюдал за парой из-за деревьев, позволяя не-зависти раствориться. События стали новыми, и именно этого он хотел в первую очередь, разве нет? Он не мог чувствовать — не по-настоящему. Ни зависть, ни любовь, ни даже ярость, разве что как результат умственного упражнения. Он знал, когда что-то было тупым, раздражительным или забавным. Он не мог ощутить эмоций, но знал, что они рядом — совсем как небо, видное сквозь барьер. Оно находилось там, просто достать невозможно.        Он уже весьма давно не был так близок к тому, чтобы достать их.        ...Но плохо, правда, что Санс пережил ночь. Флауи и так разозлился, когда Папирус не появился, но это его бесило еще больше. Этот ходячий мусор занимал слишком много времени Папируса. Он вставал на пути и препятствовал их прогрессу.        Теперь, когда Флауи наконец определил, что хочет сделать в этой временной линии, это раздражало.        Но сейчас он мог быть только терпеливым.        У него хорошо получалось терпеть. Если он что-то и имел, так это время.