Flowey Is Not a Good Life Coach

       — Знаешь, — начал Санс, накручивая лапшу на вилку, — я буду с тобой откровенен, бро. Возможно, это лучшее, что ты когда-либо делал.        Папирус уставился на беспорядок в своей тарелке.        — Но я приготовил неправильно.        Он не мог понять, что случилось. Он приготовил совсем не по рецепту, и блюдо должно было оказаться самым худшим, что он делал. Но Андайн очень понравилось, а Санс взял порцию больше, чем обычно.        С подозрением Папирус собрал несколько испорченных спагетти на вилку, с сомнением проткнув кусочек помидора. Жевать было больно, но если он ел маленькими кусочками, то боль становилась терпимой. Вкус настолько поразил его, что Папирус бы задохнулся, если бы это было анатомически возможно.        — Неплохо, — изумленно согласился он. — Даже лучше, чем обычно.        — Наверное, ты такой хороший повар, что ошибки только улучшают блюдо, — пожал плечами Санс.        — Может быть. Но я все равно не понимаю, — качнул головой Папирус, двигая случайно обжаренную морковь по тарелке. — Я совсем не следовал рецепту Андайн.        — Э-э, я давно хотел сказать, — неуверенно протянул Санс, — может, Андайн — не лучший монстр, способный научить тебя готовить, бро.        — Почему ты так думаешь?        Взгляд Санса бессмысленно застыл на пару секунд, и это значило, что он пытается придумать дипломатический вариант фразы, которую собирается произнести.        — Ну, для начала, она умеет готовить только одно блюдо.        Это было правдой. Папирус никогда особо не задумывался, что каждый урок был об одном и том же. Ему очень нравились спагетти, поэтому ему казалось разумным готовить их как можно чаще.        — Ну, важно повторять основу.        — Я согласен, но тебе надо признать, что ваши уроки кончаются пожарами на кухне сильно уж часто. Навряд ли это нормально.        Еще одно хорошее замечание. Папирус всегда считал, что дело в дефектной плите Андайн. В конце концов, у него-то кухня никогда не загоралась. Конечно, Андайн на его кухне не готовила. Хм-м.        — Я не говорю, что тебе нужно перестать с ней заниматься, — проглотив еду, сказал Санс. — Вам же весело, верно? — Он махнул рукой. — Тогда плевать на огненную феерию.        Папирус кивнул. Если подумать, то они с Андайн в последнее время давно не готовили. Он скучал по обычному времяпровождению с ней. Теперь, когда он стал частью Королевской Стражи, она была больше капитаном, чем другом. И это уместно! Но сегодня страсти поутихли, и день с ней прошел достаточно хорошо. Она помогла ему и Сансу стряхнуть ту странную, пугающую тину, в которой они, ну, погрязли.        — Эй, у меня идея: мы должны что-нибудь приготовить вместе, раз уж ты все равно завтра торчишь дома. — Санс откинулся на спинку стула, и свет в его глазах слегка замерцал. — Осмелюсь сказать, что, может, приготовим не спагетти! Возможности практически безграничны! — Санс сделал широкий жест рукой, угрожавший уронить его, но вовремя спохватился и удержался на стуле.        Его идея и впрямь звучала интересно. Особенно, если учесть, что Санс редко хотел что-то сделать. Это было даже лучше, чем их «нормально», хотя сейчас оно переместилось на уровень недостижимого идеала. Как Папирус мог отказаться?        Он даже не стал спрашивать, когда Санс собирается завтра работать и планирует ли он это вообще в ближайшем будущем, раз уж на то пошло. Он понял, что не испытывает особого интереса. Андайн поймет, даже если заметит отсутствие Санса.        — Только если мы не будем готовить какой-нибудь мерзкий сахарный пирог, — поморщился Папирус.        Санс усмехнулся, чему-то мысленно удивляясь.        — Это был не пирог, и ты даже его не попробовал. Тебе бы понравилось, если бы попробовал.        Папирус ему не верил, но не хотел этого говорить.        — Хех, я знаю, что ты сойдешь с ума, пока разгребешь гору бумаг, но это будет... — Ухмылка Санса померкла, и он о чем-то задумался. Все четыре ножки стула вновь встали на пол. — Слушай. Насчет сегодняшнего с Андайн... Не рассказывай ей обо всем этом, окей?        — Не расскажу, — ответил Папирус. Он нахмурился, ощущая, как неловкость вновь становится между ними занавесом. — Я не собираюсь бросать тебя под автобус только потому, что чувствую вину. — А он чувствовал. Андайн попыталась разыграть все как мелкую обиду, но он знал, что задел ее, сговариваясь со своим братом прямо на ее глазах.        Теперь он скрывал вещи сразу на нескольких уровнях, что усложняло ситуацию. И чем сложнее все станет, тем больше шанс, что он ошибется. Он отставил тарелку — он утолил голод.        Санс покачал головой.        — На это мне плевать. Если я для Андайн как кость в горле, то у меня их больше двух сотен — пусть выбирает любую. — Он замолчал, но продолжил, когда не услышал привычной неодобрительной реакции. — Честно говоря, мне плевать, что она обо мне думает. Я просто не хочу, чтобы ты потерял эту работу.        Неужели именно Санс теперь говорил ему не увольняться? Это казалось странным.        — Не пойму, к чему ты клонишь, — сказал Папирус и поднялся, собирая тарелки. Санс проследовал за ним на кухню.        — К тому, — продолжил Санс, опираясь спиной на кухонный стол, пока Папирус убирал остатки, — что твой уход ничего не исправит. Может, пару дней ты будешь рад избавиться от ответственности, нависавшей ранее, но потом, когда это чувство развеется, будет еще хуже, чем до ухода. Я тебя знаю. Ты не привык к безработной жизни, бро.        — Просто я теперь не знаю, хорошая ли это была идея, — вздохнул Папирус, сосредотачивая внимание на поиске свободного места для контейнера. — Мне нужно рассматривать все факторы, не только мое желание. — Хотя сейчас он даже не знал, чего хочет.        Или он знал, что не может получить то, чего хочет. Ничего не могло отменить все это. Он не мог вернуться к жизни, которая была у него раньше.        — Ты все еще существуешь, с работой или без, — тихо добавил Санс. Папирус заметил, что он немного сгорбился, обхватив вокруг себя руки. — Боже, надеюсь, это дерьмо не наследственное или типа того, — пробормотал он.        — Что наследственное? — спросил Папирус, осознавая, что все еще держит холодильник открытым, и закрывая его.        — Ничего. — Санс вздрогнул от строгого взгляда брата. — В смысле... ну, знаешь. — Он показал на голову. — Проблемы, э-э... с мозгом.        Что Санс имел в виду под... ой. Точно.        — Надеюсь, — согласился Папирус, не имея ответа получше. Он знал, почему так себя чувствует; вовсе ничего такого он не унаследовал, хотя Санс не знал наверняка. Или не мог узнать.        Но об этом ли говорил Санс, выдав какой-то бред про мозг наугад? По крайней мере, Папирусу было что винить! Он даже не мог себе представить, каково это — чувствовать, что его душа онемела, и не понимать, почему.        — Прости, — произнес он. Слово показалось ему слишком маленьким.        Каждый день был плохим. Как долго? Почему?        — Хватит так много извиняться, — проворчал Санс, сердито глядя на линолеум, — это кажется странным.        Папирус поймал себя на том, что собирается сказать еще одно «прости». Они постояли несколько секунд, не испытывая желания двигаться или говорить и притворяясь, что «Молчаливое времяпрепровождение на кухне» — обычное дело.        — Эм, сейчас немного не в тему, — неловко начал Санс, собравшись, — но я все думал, как давно ты научился создавать ту... ту атаку. — Он не смотрел в сторону Папируса и избегал зрительного контакта.        Папирус отстраненно поскреб челюсть. Она уже немного зажила, но ужин все подпортил.        — Какую?        — Которую ты тогда сделал. — Санс дергал шнурок своей толстовки. — Ну, помнишь, когда... после того, как я тебя толкнул.        — Оу. — Сражаясь с желанием сгорбиться, Папирус выпрямился. Ему хотелось спрятаться в черную дыру, но поблизости таковой не находилось. — Я ее не видел; а что, с ней было что-то не так? — Сейчас, неохотно задумавшись о той ночи, он понял, что та атака вытянула из его души больше магии, чем должна была его обычная атака.        Санс поднял взгляд.        — Ты даже не посмотрел?        — Я больше волновался насчет того, чтобы ее не выпустить, — хмуро отозвался Папирус.        Несколько секунд они уставились в пол. Хах. И кто вообще решил, что эти цвета сочетаются друг с другом?        Наконец, Санс прокашлялся.        — Это было похоже на... — Он поднял руки к лицу, не зная, какую форму должны показать пальцы. — Типа... ну, ты понял. — Он попробовал изобразить что-то пальцами и открыл рот, слегка рыча. Или это была отрыжка. — Ты понял?        Что значил весь этот бред?        — Санс, — озадачился Папирус, скрещивая руки, — я вообще не представляю, о чем ты говоришь. Можешь использовать слова?        — Типа, — Санс натянуто улыбнулся, — типа череп. Как бы очень стремный череп животного.        — У меня нет такой атаки, — моргнул Папирус. Он бы точно знал, если бы мог формировать костяные атаки в виде черепа. — У меня такие же атаки, как и у тебя.        Их магия проявлялась достаточно похожим образом, как и ожидалось. Даже монстры одного типа, не являвшиеся родственниками, имели похожие атаки. У каждого брата имелись свой стиль и различные умения, но сами атаки практически повторяли друг друга.        Санс рассмеялся, но не казался слишком уж веселым.        — Не знаю, что тебе сказать, бро. Я знаю, что я видел, — пожал плечами он. — Я смотрел прямо на него. А оно смотрело на меня в ответ. — Его улыбка казалась приколотой к лицу.        Как это могло произойти? Магия не принимала новые формы вольным образом!        — Не то чтобы я тебе не верил, — осторожно проговорил Папирус, поражаясь новому уровню тревоги, которого умудрился достичь, — но ты уверен? Оно было там всего секунду. Может... может, атака не успела сформироваться?.. — В конце концов, он ее не завершил, и множество его атак вчерашней ночью вышли незаконченными и небрежными.        — Хотелось бы мне, чтобы так и было, — печально сказал Санс, — но нет. Я видел это кристально чисто.        Может, именно так и ощущался холод.        — Ты знаешь, что это?        — Никогда в жизни раньше не видел, — несколько поспешно ответил Санс, едва дождавшись того, чтобы Папирус закончил свой вопрос. Он смотрел прямо ему в глаза, надев маску безразличия. — Мне просто было интересно.        Тогда почему он казался таким?.. Что-то не укладывалось в поведении Санса. Когда Папирус начал преуспевать во лжи, он стал лучше замечать, когда лгали ему.        — Даже и дня не прошло, — вздохнул Папирус, не в силах удержать горечь в голосе. А он уже подумал, что они снова в одной команде. Это слишком утомляло. — Можем мы хотя бы сейчас это пропустить?        — Конечно, — вздохнул Санс. — Наверное, сейчас просто неподходящее время. — Намеренно или нет, но эхо собственной отговорки Папируса вонзилось в его ребра ножом.        — Думаю, — заявил Папирус после долгой, неудобной паузы, — думаю, я пойду в кровать. Я устал.        Санс кивнул.        Папирус провел остальную часть вечера в комнате, пытаясь отдохнуть. Время от времени он болтал с Альфис о всякой ерунде. Андайн, по-видимому, вернулась домой и теперь спала, заработав нотацию насчет побегов. Папирус не мог представить, чтобы эта добросердечная рептилия по-настоящему кого-то отчитывала, но мысли о ее волнении и так хватало. Андайн вкладывалась в своих друзей, а она и Альфис были хорошими друзьями.        Он ничего не знал о человеческом шоу, о котором сейчас говорила Альфис, но оно отвлекало, и этого было достаточно. Наверное, она догадывалась, что он соглашался со всей ее критикой, особо не вдумываясь в ее слова, но она ничего не говорила. Она была очень милой.        Когда настало время, он написал ей сообщение, где сказал, что идет спать, и выключил компьютер. Дом затих — не то чтобы Санс обычно сильно шумел, но все же. Папирус открыл дверь, всматриваясь в темноту. Ни телевизор, ни лампы не работали, и он не слышал звуков движения. Он тихо прокрался к двери Санса и прислушался. Тишина. Из-под двери не видно света.        Папирус проскользил вниз, успешно миновав скрипучую половицу. Он аккуратно закрыл парадную дверь, и она издала мягкий щелчок, способный его выдать, если бы кто-то не спал и мог его слышать.        Ночной воздух обжигал холодом, но, конечно, Папируса это не волновало. В такое время все монстры расходились; в Сноудине ночной жизни не существовало, и все находились либо дома, либо в баре «У Гриллби». Папирус все равно обошел город, не желая рисковать быть увиденным. Все жители Сноудина были под его ответственностью, и он обеспечит их безопасностью.

~*~

       — Без брони?        Папирус повозил ногой по снегу. Свободная кофта и поношенные джинсы были далеки от той брони, которую Флауи привык видеть. На поношенной кофте виднелось слово «Ангел»: из «А» росли рожки, а из «Л» выходил длинный хвост с треугольничком на конце. Без сомнения, какая-то людская шутка, не имеющая значения под землей.        — Я не буду выходить на патруль какое-то время, — пояснил Папирус, обнимая себя, хотя холод на него не влиял. — Будет странно, если я ее надену.        — Ну что ж, ничего страшного. — Флауи всегда мог перезагрузить мир, если что-то случится, хотя он и не думал, что это понадобится. Оборона Папируса значительно улучшилась, и теперь они работали над наступлением. Он все еще был недостаточно агрессивным. — Скажи мне вот что. Нас прервали этим утром. Я хочу кое-что спросить. — Флауи пошелестел листьями, глядя на него. — Помнишь, что мы обсуждали, да, друг?        Папирус кивнул. Со всеми изъянами в виде помятой одежды, потертостей и ушибов он выглядел особенно жалко, будто пытался сделать себя меньше.        — Что бы сделал Санс, если бы ты умер, Папирус?        Эта фраза задела его сквозь туман. Позвоночник щелкнул, выпрямляясь, и Папирус отступил назад.        — Ч-что ты имеешь в виду?        — То, что сейчас сказал, дружище! — подмигнул Флауи. Папирус уже не был таким пугливым, как раньше, но сказанное его явно шокировало. — Я знаю, что ты думал об обратном весь день, но это как-то эгоистично, не находишь? В конце концов, все его проблемы бы кончились!        — Я не...        — Но боже мой! — продолжал Флауи. — Что, если бы сюда упал человек, и ты не смог бы побить его? Что, если бы с тобой что-то случилось?        Взгляд Папируса говорил больше, чем слова — он никогда об этом не думал. Он помрачнел, собираясь что-то сказать, но передумал.        Флауи помолчал пару секунд.        — Тяжело о таком думать, да? Особенно если ты никогда раньше не умирал, — усмехнулся он. — Иногда я забываю, что имею лучшее представление о смерти, чем большинство монстров.        Папирус молчал. Возможно, он решил, что это риторический вопрос. Ну, в принципе, в каком-то роде так и было. Флауи бы порадовался, услышав его мысли, но находился не в том настроении, чтобы заставлять его.        — Ты не знаешь? — хихикнул Флауи.        Папирус неуверенно покачал головой.        — Ну, ставлю пари, что я догадываюсь, — заявил Флауи. — Знаешь, что бы сделал Санс, если бы ты умер? Я тебе скажу. — Он пошевелил листьями, как бы делая «джазовые ручки». — Ничего!        Папирус моргнул, теребя край кофты, по-детски выражая свой дискомфорт.        — Не пойми неправильно. — Он не хотел и не нуждался в том, чтобы выслушивать Папируса, защищающего своего брата. — Я не хочу сказать, что он бы не грустил. Но он бы ничего не делал! — Флауи довольно подпрыгнул на стебле. — Он не ходил бы на работу, не покидал бы дома, не убирался, не готовил и не заботился бы о себе.        Боже, Папирус сегодня совсем затих! Он просто стоял, слушая и глядя на Флауи, не фокусируя на нем зрения.        Флауи шел дальше. Его забавляло произносить эти мысли вслух — в каком-то смысле он нашел свой ритм.        — Он ни с кем бы не разговаривал, не отвечал бы на телефон и на стук в дверь и все такое. Он бы перестал пытаться и перестал заботиться обо всем. Он просто остановился бы! И никогда бы снова не пришел в движение. — Он забавлялся, потому что говорил правду. — Поэтому не стоит вешать свое счастье на другую личность. Потому что, когда они уходят, ты навсегда остаешься один, и с этим как-то надо справляться. Или нет!        — Почему ты говоришь такое? — спросил Папирус как раз в тот момент, когда Флауи начал злиться его молчанию.        — Ты знаешь, что я прав, да? Ты знаешь.        Папирус печально взглянул на него, медленно кивнув.        — Верно! — просиял Флауи. — Ты — единственная причина, по которой он встает из постели. Это нездорово, если спросишь меня, но, полагаю, я не в той позиции, чтобы судить.        Папирус казался опасно близким к слезам. Он был таким эмоциональным.        — Ой, ну не будь ты такой плаксой, Папирус, — мягко пожурил его Флауи. — Я только пытаюсь тебя мотивировать! Поэтому тебе и надо становиться сильнее, верно?        Всхлипывая, Папирус кивнул.        — В этот раз я не буду тебя атаковать, друг. Мы попробуем кое-что новенькое. — Теперь он узнает, как хорошо Папирус будет следовать его указаниям. — Я хочу, чтобы ты атаковал меня всеми возможными способами, хорошо? Я не буду защищаться, так что все будет просто.        — Я-я так не могу, — испуганно протянул Папирус.        — Конечно, можешь, Папирус, — устало вздохнул Флауи. — Ты знаешь, что я выдержу, да и я все равно особо ничего не почувствую. — Он нахмурился. — Ты ведь хочешь вновь контролировать свою магию, да?        Папирус потер больную руку.        — Да, конечно. Но не знаю, как избиение тебя мне поможет.        Боже, иногда он бывал таким непонятливым.        — Так надо, глупенький гусь, — терпеливо сказал Флауи. — До сегодняшнего дня ты реагировал на то, как я тебя атакую, так? Защищаясь. Если ты только реагируешь, ты не до конца контролируешь ситуацию, верно? Так что тебе нужно снова принимать решения. Я так считаю.        — Это обязательно?        Флауи закатил глаза. По крайней мере, это было лучше, чем прямой отказ.        — Ты же знаешь ответ, Папирус, — улыбнулся он, показывая зубы. — Помни, только я говорю, когда остановиться. А ты должен начать, пока я не потерял терпение.        В руках Папируса, как по щелчку, появилось пламя. Вместо того, чтобы собрать его вместе, кажется, скелет больше старался удержать его на месте. Возможно, после вчерашнего светового шоу Папирус сбросил достаточно стресса, чтобы снова все контролировать, хотя еще они не знали, как долго это продлится.        Конечно, эмоциональный всплеск Папируса интересовал Флауи, но больше он радовался тому, что Папирус быстро адаптировался. Может, он и не станет одним из монстров, развалившихся на миллион кусочков. Пока что все, что они делали, только делало его сильнее, закаляло.        Когда Флауи накрыло волной атак, он почувствовал что-то вроде гордости. У него неплохо получалось быть наставником.        У Папируса выходило все лучше, как и обещал Флауи. Грим страданий смылся с его лица, он принялся за дело, и атаки формировались все более сильными и сложными. Не распыляя свое внимание, Папирус мог сфокусироваться на атаках полностью, и это заметно проявлялось.        По мере тренировки гримаса Папируса превратилась в сосредоточенный взгляд.        Листья Флауи клочками свисали с поврежденного стебля, а несколько лепестков и вовсе валялись в снегу. Он не стал вылезать из-под земли сильнее, чем на пару метров, поэтому был достаточно маленькой мишенью, но Папирус все равно хорошо справлялся. Флауи лежал, разглядывая далекий потолок, упав из-за сильной волны костей. Распрямляясь, он не сдержал хихиканья. Ему выбили зуб! Он покатал его во рту и выплюнул в снег, как дротик.        Это, наконец, заставило Папируса остановиться. Волна, направлявшаяся к Флауи, замерла, когда он поднял руку, но не исчезла. Несколько секунд он молчал, уставившись на Флауи.        — В чем дело? — спросил Флауи, пробуя свою новую беззубую улыбку. — Ты отлично справляешься, Папирус!        — Если ты и впрямь тот, кем себя называешь, — нахмурился тот, — то я не понимаю. Почему ты делаешь это? — Волны из костей прокатились туда-сюда, как большие маятники на снегу.        Флауи поднял израненный лист к лепесткам, задумчиво их поглаживая. Этот вопрос родился не из паники, а из искреннего замешательства и интереса.        — Я говорил, что расскажу, да? — улыбнулся он. — Потому что ты мой друг, Папирус. Ты мне нравишься. Ты — мой любимчик.        — Так себе причина, — фыркнул Папирус. Волны продолжали колебаться из стороны в сторону, готовые продолжать путь в любой момент.        — Не согласен! Это самая лучшая причина. — Флауи вытянул стебель, поднимая выброшенный зуб и изучая его. Он был острым, желтого цвета. — Не хочу, чтобы ты был жертвой. Хочу, чтобы ты был сильнее меня и заслужил ту концовку, которой заслуживал я. — Он хотел увидеть этот конец. Он никогда не видел, чтобы в итоге Папирус торжествовал. Это был бы хороший конец. Удовлетворительный. По крайней мере, на какое-то время, и Флауи очень на это надеялся.        Он видел, как Папирус пожинал плоды своей наивности столько раз, что уже утомился. Нет, убивать Папируса — насколько бы не затянулся или не наскучил процесс — было бесполезно. Даже самые возмутительные вещи, придуманные Флауи, приводили лишь к незначительной искре мгновенного интереса. Иногда ему приходилось делать слишком много ради совсем маленького результата, где каждая смерть сводилась к одному и тому же перекрестку неверно адресованного милосердия, слепой веры и буквально фатальной ошибке имения больше сострадания, чем здравого смысла. Одно и то же обещание стать лучше в будущем, быть добрее — стать таким, каким был добросердечный идиот, рассыпавшийся в прах.        Любой намек на нарушение или виноватое удовольствие (будто бы он мог чувствовать вину или удовольствие) давно испарился в плоском сером повторении. Первые несколько раз без эмоций прошли достаточно тяжело. После Флауи нашел это забавным. Потом, когда шутка перестала быть свежей, она рассердила его, — по-своему серо и пусто — но потом и это смылось в серый, серый, серый.        Вместо этого Флауи вновь стал заводить друзей. Как бы ополаскиватель для полости рта, немного-слишком-поздняя попытка бороться с приливом потери чувствительности. И недавно даже это стало серой кашицей — как и все остальное.        Но видеть Папируса — наивного, любвеобильного, безвредного Папируса — меняющимся?.. Причем во что-то острое, сильное и крутое, в кого-то, кто может убить, а не безропотно стать убитым? Флауи еще такого не видал.        Он хотел увидеть что-то новенькое. Это походило бы на чувство. И Папирус все еще оставался его любимой игрушкой, несмотря на скуку.        Его любимчик до сих пор сдерживал атаку, и кости готовы были бить, как только Папирус отпустит поводок.        — Я не понимаю, — сказал он.        — Когда-нибудь поймешь, — отозвался Флауи. — Не думаю, что я смог бы объяснить полностью, если бы хотел. И я не особо хочу, Папирус. Я хочу, чтобы ты доверял своему лучшему другу!        По лицу Папируса скользнуло странное выражение, будто он перепутал уксус и воду. Оно пропало через секунду.        Флауи хихикнул: совсем недавно Папирус бы обливался слезами счастья, услышав, как кто-то назвал себя его лучшим другом.        — Можешь продолжать, дружище!        С побежденным вздохом Папирус опустил руку, и кости вновь качнулись, двигаясь.        До того, как Папирус окончательно устал, прошло больше времени, чем обычно. Неудивительно, если учесть, что он просто стоял на месте и не получал урона. Он провел последние полчаса, сидя в снегу и направляя все более и более небрежные атаки. Наконец, на последней неуклюжей куче костей, рассыпавшейся и не успевшей причинить вреда, Папирус остановился.        Флауи наблюдал одним целым глазом, как скелет трясется в снегу, размышляя, полностью ли он устал. Ну, он пообещал сегодня не атаковать, так что можно оставить это на следующий раз.        — Ты отлично справился, Папирус, — похвалил он, улыбаясь и показывая промежутки в зубах. — Не так уж и плохо, да?        — Я могу идти?        — О-о-о! — опечаленно протянул Флауи. — Ты не обязан уходить лишь потому, что тренировка окончена. — И чего Папирус так спешил вернуться в этот тупой дом, который было так сложно разглядеть изнутри? Будто он и так проводил там мало времени... — Мы можем немного поболтать, разве нет? Как раньше! Тебе нужно отдохнуть перед тем, как возвращаться в город.        Папирус притянул колени к груди, обнимая их. Он не стал спорить.        Минуты проходили в тишине. Флауи выложил узор на снегу из потерянных зубов и лепестков.        — Итак, — беспечно начал он, — ты делал сегодня что-то веселое?        К своему удивлению Флауи нахмурился. Он не слышал болтовню Папируса о повседневной жизни с тех пор, как они начали тренироваться, и он понял, что скучает по ней. Но если заставить Папируса говорить, будет уже не то.        Ну, в конце концов, это тоже что-то новенькое. Все-таки это смысл всей перезагрузки! И впервые появившаяся сдержанность делала Папируса загадочным, а загадочности чаще всего и не хватало. Флауи не мог жаловаться.        — Если ты задашь мне вопрос, — предложил Флауи, — и мне он понравится, я отпущу тебя домой. Звучит справедливо, дружище?        Папирус обдумывал его предложение, сложив руки на колени и уставившись в никуда.        — Какой была поверхность? — наконец спросил он.        Такого вопроса Флауи не ожидал, поэтому довольно хихикнул. Папирус всегда мог удивить его!        — Я был там всего пару часов, — хмыкнул он, пожимая листьями, и несколько из них упали на землю. — И вовсе не в приятном путешествии.        Он отнес тело родственника назад к деревне, назад к тем чертовым цветам. Душа человека пылала в нем, как звезда, как ядерный реактор. Внутри калейдоскопом соединялись скорбь и интерес, а потом он умер в одиночестве. Как так вышло, что из такой полноты ощущений у него ничего не осталось?        — Я видел только на картинках, — пробормотал Папирус, и его взгляд смягчился. — В журналах.        Флауи думал о поверхности, но не часто. В этом не было смысла. Большинство монстров были просто одержимы ей, но все-таки Подземелье — весьма маленький мир.        — Там... все открыто, — задумчиво произнес Флауи. — Воздух кажется другим, и нет стен и потолков. Сначала страшно. Чувствуешь себя незащищенным и мелким. — Сейчас он не мог ощутить такой страх, но помнил.        Постепенно Папирус расслабился, поставив руки на землю и растянув ноги.        — На картинках выглядит красиво.        — Красиво, — признал Флауи. — Небо такое...        Он понимал, что небо описать сложно. Это случилось так давно, но он помнил, как замер, глядя на закат. Он и без того плакал, но рассматривая такой вид и зная, что его родственник, его лучший друг потерял этот мир, что они больше не смогут разделить эту красоту, он расплакался еще сильнее. Он помнил, как сидел на мягкой траве, держа неподвижное, холодное тело. Он не мог думать, переварить величину жестокости мира, рыдая в агонии, пока солнце отступало за горизонт, забирая свет с собой.        Пока душа не подтолкнула и не заставила его действовать. Вернуться к цели. Или, может, она тоже испытывала боль.        Флауи хихикнул, стряхивая воспоминания прочь.        — Жутко красивое, разумеется! — Вот и все, что нужно было сказать. Красивое. Тупое. Бессмысленное. — Держись меня, и однажды, может, увидишь его сам.        Если все пройдет хорошо, есть вероятность, что такое станет реальностью! Флауи мог даже настроиться на уничтожение человечества по крайней мере, наверное, на пару дюжин раз, пока ему не надоест.        Папирус издал неуверенный звук. Он вскрикнул и отполз назад, когда Флауи вдруг появился рядом с ним.        — Полегче, Папирус, — недовольно попросил Флауи, останавливая его стеблями. — Ты же не думал, что я забуду полечить тебя перед твоим уходом, не так ли?        — О-ой. — Папирус почти не шевелился, немного дрожа. Он поморщился; трещины и ссадины затягивались под действием целительным заклинанием Флауи.        — Вот так! — подмигнул Флауи. — Так лучше, верно!        Папирус кивнул, потирая здоровую челюсть.        — В общем, — протянул Флауи, пока Папирус поднимался, — увидимся завтра ночью!        Папирус напрягся, но быстро расслабил тело.        — Хорошо.        Флауи отпустил его, глядя вслед. Это будет долгая, утомительная прогулка до Сноудина. Когда он пропал из вида, Флауи обратил внимание на лепестки и зубы, усеявшие землю. Надо будет найти что-то типа зеркала и посмотреться перед тем, как залечить раны. Боже мой, как много урона он получил!        Как чудесно. А завтра они повторят.