Одержимые

      Даф продолжала тянуться к Андреа. Хотя всё — мораль, правила, здравый смысл — говорило, что нормальный человек не может испытывать мощное, почти непреодолимое влечение к своему мучителю. Что же, если это так, думала женщина, то придётся признать, что она ненормальная. Она безнадёжна. Точка. Она сломана. Точка.       Образ Мордгиерига всё ещё являлся ей в бредовых, но таких реальных снах; Он то и дело проявлялся в лицах её любовников-на-ночь-или-несколько-недель-которые-даже-хорошенько-трахнуть-её-не-могут. Дафна пыталась изгнать Его из себя, пыталась изо всех сил. Но Он всё равно приходил назад и брал то, что принадлежит Ему.       И от Его прикосновений всё… наливалось сладостной тяжестью, щекочущим внутренности возбуждением. Даф молила, чтобы Он не останавливался, не оставлял её, но Он всегда уходил. Рука, за которую она цеплялась, растворялась в воздухе, и Дафна просыпалась с горечью во рту и слезами на глазах. Такие ночи казались особенно тёмными и издевательски одинокими.       А ведь никто и никогда не касался её так, как это делал Андреа. Миллионы поцелуев других мужчин не стоили одного взгляда Его. Ни одно имя не отдавалось на её языке горечью и сладостью, кроме Его имени. И только Его присутствие сводило её с ума, хоть первое время она этого не осознавала.       Дафна проклинала себя тёмными ночами за недальновидность. Как она могла не заметить своих чувств и истинной сути своего (бывшего) лучшего друга?       Дафна проклинала себя за упрямство. Ведь если бы она хоть раз сказала Ему «да», всё было бы по-другому, так?       Дафна проклинала себя за любовь, похожую на наркотическую зависимость, от которой её ломало уже много лет. Она хотела просто жить: найти любимого человека, завести с ним семью на радость ещё живому отцу, любить свою работу и не быть роботом.       Дафна умоляла Андреа уйти из её жизни раз и навсегда. Он привнёс в неё только боль (и удовольствие, и страсть).       Дафна умоляла Андреа больше не терзать ей тело и душу.       Дафна умоляла Андреа покинуть её сны. Она уже и забыла, каково это — спать сладким крепким сном.       Но образ Андреа не собирался уходить так просто. Он продолжал маячить где-то на задворках сознания, в лицах её любовников, от которых она хотела, похоже, лишь одного. Его имя постоянно где-то всплывало, хотя он заслуживал быть забытым, как никто другой. Давно зажившие и едва заметные шрамы на спине от Его плетей иногда ныли, напоминая о Нём. Его долбаные фанатики появлялись в разных частях вселенной, чтобы петь Избранному оды и падать навзничь от ударов женщины, которую он мучил и насиловал.       Даф больше всего хотела забыть Его имя и начать всё заново, с чистого листа. Но она не знала, как очиститься. Драконовы жрецы ничем не помогут; запечатываются воспоминания лишь на какое-то время.       Единственным выходом оказалось просто закрыться.       Но втайне от самой себя Дафна мечтала: когда-нибудь он, каким-то образом выживший, явится за ней, миновав все барьеры, замки, её магию, и возьмёт то, что принадлежит Ему, на её холодной огромной кровати. Осыпет жгучими поцелуями, зажмёт свою маленькую Даф между своим огромным телом и простынями, заполнит её собой и оставит на нежной коже синяки и жемчужно-белёсые капли.       Когда-нибудь он снова зажжёт в ней пламя.       Когда-нибудь она снова почувствует себя живой.