Никчемные чувства

Дни со второго до десятого июля были просто кошмарными. И лишь Джей был напоминанием для меня, что нужно вылезать из кровати, есть и хоть иногда улыбаться. Без него, наверное, я бы просто существовала. Я выучила всех персонажей его мультиков про динозавров, прочла примерно тысячу статей из интернета про них же и протерла пыль в каждом уголке квартиры. Конечно же, мы с Джеем выходили гулять, я ходила на работу, иногда встречалась с Сарой или Элли. И за все дни я ни разу не видела Джастина. Он не звонил мне, не писал, он будто испарился. И я схожу с долбанного ума. Я пересилила себя и, прокрутив в голове все, что ему скажу, позвонила. Потом еще раз, еще и еще. Но он не берет трубку и не отвечает на сообщения. Я так же звонила ему в дверь в квартиры и вчера тарабанила по ней не меньше двадцати минут, но опять же все было тихо. Я подготовила в голове диалог о Джее и о том, что я врала ему. Я подготовила целую речь с извинениями, кучу слов о том, что мне жаль. И, черт возьми, я действительно была настроена сказать все это ему, когда стояла перед его дверью. И, конечно, ни одна гребаная ночь не обходилась без литра моих слез. Все было уже привычно: читаю сказку Джею про чертовых динозавров, которых я прокляла не менее миллиона раз, иду к себе в спальню, сворачиваюсь калачиком и плачу в подушку до тех пор, пока не усну. Я сломана, Джастин. Благодаря тебе. И я чувствую себя ничтожной вместе со своими дурацкими чувствами к тебе. Я чувствую себя героиней любовного романа, когда в нем происходит переломный момент. Но суть в том, что эти девчачьи книги почти всегда заканчиваются хеппи-эндом. А мой счастливый конец, кажется, решил меня жестко продинамить. Хотя в какой-то степени я знала, что так и будет. Я знала, что мне будет больно и что я буду страдать. Знала, что все обернется именно так, что ты вряд ли сможешь простить меня и принять все это. Я знала. Но не думала, что это случится так скоро. Я так потерялась в тебе, Джастин, за это время, что мне было страшно. Я так привязалась к тебе, что не могу поверить в то, что, возможно, все кончено. Все. Кончено. Я ненавижу эти два слова. И я знала, что достигну с тобой этих слов. Фишка в том, что, находясь в центре урагана, ты на самом деле не чувствуешь всей его силы. И только спустя время начинаешь понимать, что все разрушено. И уже не вернуть. Как бы мне этого не хотелось. Чувства не всегда красивы. Когда ты влюблен, ты думаешь о том, что полностью потерян в этом человеке. Ты думаешь, что все хорошо. Что твои чувства красивы и чисты. Но они не всегда прекрасны. Они могут быть некрасивыми, со шрамами и царапинами. С болью и страданиями. Со слезами и множеством мусора в твоей голове. Это и поглощает тебя. Засасывает так, что уже не можешь избавиться от этих самых чувств. Как бы ты ни старался, как бы ни внушал себе, ты знаешь, что от чувств уже не избавиться. И осознание этого в разы больнее того осознания, когда ты понимаешь, что влюблен.

***

Сейчас вечер, и Кейт решает дать мне передышку и ведет Джея в парк аттракционов. В это время, я уверена, там очень красиво, и ему понравится. На уговоры сестры я не соглашаюсь, потому что мне хочется зарыдать при виде каждой влюбленной парочки. Вот такая я влюбленная дура. Не знаю почему, но ноги сами приводят меня к студии Трента. Я хочу просто зайти, хотя бы минутку полюбоваться какой-нибудь картиной. Просто отвлечься. Дверь не заперта. Его квартира-студия — это самое уютное жилье, которое я когда-либо видела. На первом этаже одни белые стены с картинами, широкие окна с видом на тихую улочку, а на втором этаже, как я поняла, его комнаты. Идеальное место для художника. В студии темно, и лишь в углу я могу разглядеть Трента. Он стоит ко мне спиной, водя кистью по холсту и совершенно не замечая меня. — Прилив вдохновения? — спрашиваю я, бросая сумку на пол. — Еще какой, — не поворачиваясь, отвечает он. — Если ты пришла, чтобы узнать о Джастине, то я не знаю, где он. Ну конечно. Иначе и быть не могло. Стараясь откинуть мысли о нем, я включаю свет, и через секунду вся студия будто оживляется. Подхожу к первой увиденной мной картине. — Джастин старательно меня игнорирует, — говорю я, — я просто зашла. Он прочищает горло и спрашивает: — Кейт не с тобой? — Нет, — глубоко вдыхаю воздух, — она гуляет с моим сыном. А про что эта картина? Он замирает и, отложив кисть, медленно поворачивается ко мне. Выражение его лица удивленное и растерянное. Ну, а чего я ожидала? — С твоим… кем? — С Джеем, — пожимаю плечами я. — Это мой сын. Круто, правда? — А Джастин о нем, как я понимаю, не знает. — Быстро соображаешь, — подмигиваю я, чувствуя, как плечи наливаются тяжестью. Еще секунда — и меня стошнит прямо в этой красивой студии. Еще секунда — и я зарыдаю, что скорее всего будет неловким для нас обоих. — И из-за этого вы поссорились? — осторожно спрашивает он, подходя ко мне. — Нет. Я его отшила. И все. Стоп-кран сорвало. Будто кто-то нажал на спусковой крючок в моей голове. Я откидываю глупую маску непринужденности и начинаю рыдать. Я плачу так громко и долго, пока он не подходит и не прижимает к себе. Я плачу так, что у меня пропадает голос, а биение сердца отдается эхом в моем горле. Рыдаю так, что начинаю задыхаться. — Я не знаю, что мне делать, Трент, — хриплю я, крепче прижимаясь к нему. Вау, а он высокий. До сих пор я и не замечала, насколько он высокий. Его поглаживания по спине ни капли меня не успокаивают. Следующие минуты — это шептания Трента о том, что все будет хорошо, и мои бесконечные слезы. — Тише, тише, Дрю, — бормочет он, терпеливо ожидая окончания моей истерики. Это слишком. Боли стало слишком много. Я не могу. Не могу так мучиться и осознавать то, что все испортила. Не могу постоянно думать о том, что все наши с ним моменты останутся лишь прекрасными воспоминаниями. Я не ожидала такой мощи этой боли. Это ужасно — действительно осознавать то, что я разрушила всё доверие, к которому мы пришли. Если бы меня попросили нарисовать график своего состояния — это была бы прямая, стремящаяся вниз и вниз. Шмыгнув носом, я немного отстраняюсь. — Где Джастин? Скажи мне. Пожалуйста, Трент, скажи мне. — Я звонил ему, правда, — он небрежно вытирает с моих щек слезы. — Он не отвечает. Но, думаю, он в домике. Воспоминания о той ночи в домике вновь врываются в голову, и я реву с новой силой. — Это больно, — шепчу я, сильно зажмурив глаза. Но слезы все текут и текут. — Так! — громко восклицает Трент. — Мне нужна твоя помощь. Это срочно, — он отводит меня в сторону. — К тому же отвлечешься. — Если бы, — усмехаюсь я. Трент подходит к какой-то, как я поняла, картине, которая занавешена белой тканью. Улыбнувшись, он дергает за ткань, и она одним махом соскальзывает на пол. О. Мой. Бог. — Боже мой, Трент! — кричу я так, что эхо отдается во всей студии. — Это невероятно! Он смущенно улыбается, и я подхожу ближе, чтобы лучше разглядеть. — Так похоже, — шепчу я, водя пальцем по гладкой поверхности. Кейт. Моя сестра с хорошеньким личиком красуется на картине, широко и искренне улыбаясь. Я не думала, что можно так идеально нарисовать портрет человека. Каждая родинка, веснушка, морщинка… у меня нет слов. — Уверен, она прокляла меня, когда я заставил ее просидеть, улыбаясь, три часа. Я пропускаю это мимо ушей, улыбаясь во весь рот и все разглядывая. — Уверена, она будет в восторге! — Иначе и быть не может, — самодовольно хмыкает Трент. — Боже, да любая девушка об этом мечтает, — восклицаю, не в силах оторвать взгляд. — Ты осчастливишь ее до конца жизни. — Это вряд ли, — веселье в его глазах быстро исчезает. Он садится на пол. Я скидываю свои неудобные туфли и сажусь на холодный деревянный пол. Свет в студии приглушен, из окна доносятся рев мотоцикла и гудки такси, ветер приятно омывает кожу. Тишина ни капельки не действует на нервы. Молчание, повисшее между нами, сейчас действительно необходимо. — Так что там у вас с Кейт? Трент опускает голову и пожимает плечами. Он поник. Весь будто сдулся. — Я и сам не знаю, Дрю, — он зажмуривает глаза, словно ему больно. — Раньше нас обоих устраивала просто дружба с приятными бонусами. — Тень улыбки отражается на лице, но тут же исчезает. — Мы оба поняли, что стали более чуткими друг к другу. И это было как-то… неосознанно. Чувства просто стали глубже. — И у вас теперь все сложно? Он улыбается, но эта улыбка не касается его глаз. — Никогда не думал, что буду в этом замешан, — он потирает заднюю часть шеи. — Ты не против, если я немного похандрю? Я качаю головой, и он откидывается к стене. Мы сидим так минут пять: в полной тишине и прижавшись друг к другу плечами. — Знаешь, — начинает он, — в тринадцать я был влюблен в одну девочку. Точнее, я был уверен в этом. Я спросил маму, как можно понять, что ты влюблен? Тембр его голоса становится ниже и глубже. — Она сказала, что когда это чувство приходит к тебе, ты понимаешь сразу. То есть… без каких-либо сомнений, ты уверен, что это точно любовь. Она сказала, что любовь — это жертва. Знаешь, я с ней согласен, — он улыбается, прикрыв глаза и вспоминая. — Конечно, я был уверен, что влюблен в эту девчонку, но не был готов ей отдать свой обед, то есть, — поясняет он, — я не был готов жертвовать. — А к Кейт ты что испытываешь? — спрашиваю я, но он даже не вздрагивает. — Столько рассказов, стихов, песен, долбанных фальшивых историй есть про любовь, — продолжает говорить Трент, и я невольно затаиваю дыхание. — Столько слов о том, что любовь — это парящее чувство внутри тебя. Херня, — усмехается он, — настоящие чувства, пронизанные глубиной и искренностью почти всегда сопровождаются страданиями. Пусть это и звучит чертовски пессимистично, но это так. — Ты так и не ответил на вопрос, — тихо говорю я. — Ради Кейт я пожертвовал немногим. Но пожертвовал, потому что… потому что, блять, люблю ее. — Вау, — я выдыхаю, и он хмыкает. — Я прочел десять гребанных любовных романов, Дрю. Десять! А все потому что она была так без ума от этой серии, что я решился. А я ненавижу любовные романы, поверь мне. — Оу, ну это действительно жертва. Он смеется и продолжает: — И знаешь, чего я не понимаю? — М? — Почему все в романах так, черт возьми, тащатся по плохим парням? — Это горячо! — возмущаюсь я. — Почти во всех романах одно и то же. Ладно, может, тату и мотоцикл это и горячо, но что такого в том, что парень после дня знакомства с девушкой с каменным лицом говорит ей: «Ты принадлежишь мне». Я хохочу и соглашаюсь с ним. — Если бы я был девушкой и парень заявил, что я принадлежу ему, я бы отрезала ему яйца и подала в суд. Мы смеемся и продолжаем дальше обсуждать сюжеты любовных романов. И это дело затягивается почти до полуночи. — Мне уже пора, — смотрю на часы и встаю. — Да, да, — он протягивает мне сумку, — беги к сыночку. И да! Если ты скажешь Кейт хоть слово — я понижу тебя на ступень в моем «списке друзей».

***

Две недели без него — это выше моих сил. Видите ту развалину, распластавшуюся на диване? Это я. Дрю Бэрроу, которая месяц назад и не могла предположить, что сможет скучать за каким-то парнем. Но, к моему огромному несчастью, он оказался не «каким-то парнем». Он оказался парнем, без которого я не представляю свое дальнейшее существование. И пусть сейчас это прозвучало ужасно и «ванильно», но это так. Мне хочется накрыться одеялом и проспать некоторое время. Ну, до тех пор, пока он перестанет меня игнорировать и ответит хотя бы на один звонок. Черт, хоть сообщение. Пусть он пришлет мне пустое сообщение, я буду рада, зная, что с ним все в порядке. Я вся превратилась в существо, которое ходит на работу, ест, играет с сыном и спит. Хотя последнее мне не очень хорошо удается. Всякий раз, когда я залезаю в кровать, мысли переносятся в дни, когда он был со мной. Наш первый поцелуй, свидание на лодке, разговоры, все откровения, наш чертов первый раз… Слишком больно сейчас вспоминать это. Я просто хочу знать, что с ним все в порядке. Потому что, блять, я не видела его четырнадцать с половиной дней, и все эти дни я виню себя, что сделала ему больно. Что заверила его в том, что все было не по-настоящему. А все было настолько по-настоящему, что невозможно дышать, когда вспоминаешь. Последнее, чего я хочу — это чтобы эти воспоминания стали единственным, что у меня осталось от него. — Ты расклеилась, — делает вывод Доминик, не отрываясь от экрана и одновременно играя с Джеем в какую-то игру на руках. Наблюдаю, как Джей смеется и дает зажмурившемуся Доминику подзатыльник. Они с Элли пришли к нам «на чай», но я прекрасно знаю, что визит для того, чтобы узнать, умерла я от голода или нет. В любом случае, Кейт бы мне этого не позволила. К сожалению. — Да ну, — продолжаю язвить, не понимая, как они до сих пор меня терпят. Доминик оказался неплохим парнем. Конечно, у него есть заскоки, как у парня, самодовольно осознающего, что он весьма неплох собой, но у какого парня с колледжа их нет, правда же? Я вижу, как он относится к Элли, как смотрит на нее и обращается. Они — прекрасная пара, на самом деле. Элли — миниатюрная, изящная, хрупкая блондинка с классным и странным стилем, а внешности Доминика может позавидовать любой парень. Серьезно, таких выразительных скул я не видела нигде. Определенно, ему стоит связать свое будущее с карьерой модели. И сегодня они заявились ко мне с кучей пакетов еды и сказали, что для студента пропустить баскетбольный воскресный матч — дурной тон. И как я могла отказать? — Ты и правда что-то расклеилась. — К нам подходит Элли и плюхается рядом со мной на диван, что мне приходится поджать ноги. Я недовольно стону, когда она отнимает у меня плед. — Черт, — шипит Доминик, когда какой-то команде забрасывают мяч. Джей лишь хлопает в ладоши, и я невольно улыбаюсь. — Не радуйся, малышня. Моя команда все равно выиграет. Элли ставит перед нами тарелки с рисом, заправленным соусом. Все, даже Джей, принимаются за еду, пока я беру свою третью (или четвертую?) чашку кофе. Но милая блондиночка быстро перехватывает его у меня, что я не успеваю даже к губам поднести чашку. — Кофеина в тебе достаточно, милая, — говорит она, и за ее выражение лица можно простить все. — Вы ведь поставите мне положительную оценку на следующем занятии, мисс Бэрроу? — очаровательно улыбается мне Доминик, и теперь я даю ему подзатыльник. — Не пользуйся личными связями с целью исправить свои отвратительные оценки. Он заливается смехом, а потом я наблюдаю, как Элли подносит вилку к едой к его губам, и они начинают мило кормить друг друга. — Эй, ваша подруга, которая по совместительству еще и преподавательница, сейчас переживает кошмарный период в своей жизни. — Я щелкаю пальцами перед их лицами. — А ну-ка перестали! Они виновато мне улыбаются и возвращаются к матчу. Джей сидит в углу и раскрашивает своих монстров, прекрасно нас игнорируя. — Слушай, — отпив кофе, начинает Доминик, — то, что парень не объявлялся две недели, это не значит, что он тебя бросает. — Я полностью с ним согласна, — заявляет Элли. — Ребята, очнитесь. Мы же вроде это проходили, — тяжело вздыхаю в который раз за сегодня. — Он игнорирует меня и злится, а мне просто больно. Это и называется расставанием. Элли откидывает со лба светлые пряди и, наклонившись, говорит: — Ты должна понять его. Он открылся тебе, вы почти признались друг другу в любви, а на следующее утро он обнаруживает, что тебя будто подменили. — Причина всей этой шумихи — мое вранье насчет Джея, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Да Господи! — воскликает Доминик. — Ты ведь даже не знаешь, как он к нему отнесется. Самое страшное — он прав. Нет, на самом деле страшно то, что я полная дура и все испортила. — Правда, Дрю, — мягким голосом говорит он. — Ты решила все за него и действительно напортачила. Он злится, а тебе больно. Надо все исправить. Я и пытаюсь. Боже, уже две недели я пытаюсь. — Он. Меня. Игнорирует, — отчетливо произношу я. — Я уверена, что он появится, — прижимаясь к плечу Доминика, говорит Элли. — Не может же он вечно не являться в свою собственную квартиру. Еще час они смотрят матч, спорят с Джеем насчет какой-то настольной игры и дают мне кучу советов, как не сойти с ума. А затем уходят. Когда я убрала со стола и села на диван, ко мне подходит Джей и прижимается, обхватив двумя руками.Ощущаю, как резко сдавливает в груди, и обнимаю его, сдерживая слезы. — У тебя появился парень, мам? Я улыбаюсь и глажу его по волосам. — Ты слишком молод для этой информации, малыш. — Знай, что тебя никто и никогда не обидит, — гордо заявляет он. — У тебя же есть я. Эта самоуверенная ухмылка моего мальчика заставляет меня осознать то, что меня и правда никогда не обидят. Действительно, у меня же есть он. И именно поэтому моя боль становится менее ощутимой. Глядя на него, я понимаю, что он всегда будет моим успокоительным. Моим милым мальчиком с большими карими глазами. Моим счастьем и тем, кто будет для меня важнее всех. Я целую его в обе щеки и прижимаю к себе, пока он не начинает тихонько посапывать. Звоню папе, он отвечает почти сразу. — Привет, солнышко! — Привет, дружище. — Черт, мой голос звучит ужасно. — Как вы там? — Не считая того, что твоя мать пытается сделать меня вегетарианцем, все хорошо. — Не позволяй собой манипулировать, — со смешком говорю я. — Знаешь, как мы назовем свой ресторан? — М? — Люк и Мелони Бэрроу, — говорит папа так, словно название ресторана возглавит главную сеть в городе. — Вы не можете назвать заведение своими именами, — я тихо начинаю возмущаться, — это глупо! — Ладно, солнышко, это не единственная наша идея. После секундной паузы папа наконец замечает: — Что-то ты подозрительно грустная. — Я встретила одного мужчину, — с тихим вздохом начинаю я. — И это вся морока из-за него? — Ага-а… — Запомни, что если он тебя обидит, я дробовиком отстрелю ему чл… — Папа! — обрываю я, и он заливается смехом. — Ладно, милая, выкладывай. — В общем-то… это я его обидела. — Детка, мы воспитывали тебя быть открытой и ценящей своих близких, — мягким голосом говорит папа. — Для тебя всегда было достаточно одного извинения, чтобы ты простила человека, который тебе дорог. Но не все люди такие. — Я не знаю, простит ли он меня… ох, папа я все испортила, и… я… все так запутано. — Что случилось? — кричит мама где-то вдалеке. Папа накрывает трубку рукой, но не совсем плотно, потому что я слышу, как он кричит маме в ответ: — Твоя дочь пытается строить отношения. Мама отвечает что-то вроде «наконец-то», и ее голос исчезает. — Я знаю, что после ублюдка Крега ты с трудом доверяешь мужчинам, но, Дрю. Если этот паренек и правда тебя заарканил, просто постарайся все исправить. Я невнятно мычу в ответ. — А если он так легко решит тебя отпустить, я приеду и отстрелю ему член. Так и знай. — Уж поверь, знаю, — смеюсь я. — Раз уж у тебя наладились дела на личном фронте, оставляй Джея с Кейт, на случай, если... — Па-а-п... — Что? Когда вы с Кейт были маленькие, и мы с твоей матерью ходили на свидания, вы оставались только под присмотром собаки. Я явственно представляю эту картину и против воли начинаю хохотать. — Я уверен, что ты во всем разберешься, кексик, — бормочет папа. — Надеюсь. — Меня накрывает привычное чувство облегчения после разговора с ним. — Пока, дружище. И ради всего святого, поменяйте название! Он со смехом кладет трубку. Сейчас я ощущаю ужасную тоску по дням, когда мы жили все вместе. Я помню все: запах папиного одеколона; их крепкие объятия; мамины парики с перьями; сериал «Друзья» каждую субботу и барбекю на заднем дворе. И еще много-много всего, отчего может замирать мое сердце. В конце-то концов, никто и никогда не будет понимать нас так хорошо, как родители.

***

С утра Кейт и Джей завалились в мою спальню, открыли шторы и что-то кричали, пока мой затуманенный мозг начинал просыпаться. — М-м, что такое? — протерев глаза, спрашиваю я, а они только улыбаются до ушей у моей кровати. — Мы идем в торговый центр! — громко говорит Кейт и залезает в мой шкаф. — Тебе нужно красивое платье. — Господи помилуй, Кейт, какого хер… — я смотрю на Джея и прикусываю язык, — что тебе от меня нужно в восемь утра в воскресенье? — Мы идем к дельфинам. — Ко мне залезает Джей и стягивает одеяло. Они оба уже одеты. — К каким дельфинам? Кейт поворачивается ко мне, держа в руках синее платье-кимоно. — В торговом центре, который в квартале от нас, открыли дельфинарий. — В торговом центре дельфинарий? — Я еле встаю и начинаю заправлять постель. — Впервые об этом слышу. — Он на первом этаже и занимает почти вcе его пространство, — заявляет Джей, расправляя мои подушки. — Ты будешь лучшей мамой года! Я беру платье и иду в ванную, тихо бормоча ругательства. Потому что — черт — сейчас долбанное воскресенье и восемь утра. Но на что не пойдешь, чтобы стать лучшей мамой года. Правда ведь? Мы простояли в очереди для сладкой ваты дольше, чем у кассы. Джей чуть ли не прыгал от счастья, когда мы наконец заняли свои места. Огромный бассейн в центре светлого зала, который до отвала забит людьми. Девять утра — а голова уже раскалывается и, кроме сна, мне не хочется ничего. — Тут так здорово! — восклицает Джей, и Кейт согласно кивает. — Когда уже все начнется? — запихивая в рот розовую вату, спрашиваю я. Оба пожимают плечами, и нам остается лишь терпеливо ждать начала шоу. Обещали десять дрессированных дельфинов и две огромные касатки. Через долгих десять минут наконец выходят двое людей в гидрокостюмах, с потолка начинают сыпаться маленькие воздушные шарики, и включается громкая музыка. Я копаюсь в телефоне, потому что шоу оказалось правда скучным. Но не для этих двух, которые визжат от восторга по обе стороны от меня и восторженно хлопают в ладоши, когда все остальные странно на них косятся. Подавив зевок, я быстро моргаю, чтобы согнать сон. Разглаживаю юбку платья руками и поднимаю взгляд на бассейн, где дельфины ловко перепрыгивают через кольца. И внезапно, совершенно внезапно, я чувствую мурашки по спине. Словно затылок обдает чьим-то дыханием. Уверена, всем знакомо такое ощущение, когда от одного ощущения взгляда на твоей коже тебе хочется провалиться под землю. Хочется, чтобы земля раскололась на две части и поглотила меня. Поворачиваю голову, смотрю на задние ряды, которые расположены выше. Молюсь, чтобы тревожное ощущение оказалось ложным. Но, видимо, там наверху я зачислена в черный список, потому что через одну мучительно долгую секунду я встречаюсь с ним взглядом. Глаза в глаза. Широко распахнутые карие глаза Джастина можно разглядеть так отчетливо, что они кажутся совсем черными. Мое сердце замирает, а затем начинает истошно биться о грудную клетку. Клянусь, я прямо чувствую, как оно стучит и отдается эхом в ушах, висках и горле. Такое может вообще быть? Так остро чувствовать биение собственного сердца. Желудок будто падает в бездну, мы сидим и смотрим друг на друга секунд тридцать. Самые долгие тридцать секунд в моей жизни. Уже чувствую, как шея начинает затекать. Собираю в себе все силы и отворачиваюсь. — Кейт, — шепчу я, но она вся увлечена этим дурацким шоу. — Кейт! — Что? — Нам нужно уйти отсюда, — говорю я ей, наблюдая за огромной касаткой, которая обрызгивает водой первые ряды. — Ни за что, — шепчет Кейт. — Здесь Джастин. Ее глаза округляются, и она поворачивается. — Сзади. Она смотрит на ряд позади нас, и я быстро опускаю голову. Такое ощущение, что меня сейчас стошнит. — Кажется, он очень, очень зол, — тихо бормочет Кейт, пока я пытаюсь восстановить дыхание. — И он буравит тебя взглядом. — Нам нужно уйти. — Но я не хочу уходить, — хнычет она. — Не знаю, что там у вас происходит, — вмешивается Джей, повернув к нам голову, — но я ни за что отсюда не уйду. — Сиди тихо. — Кейт накрывает мою руку, которая, вероятно, жутко дрожит. — Все будет хорошо. Наверное, это самые ужасные двадцать минут в моей жизни. Меня тянет блевать, руки дрожат, а сердце бьется так быстро, что я чувствую его биение в каждой части моего тела. Я хочу повернуть голову, остановить время и просто… взглянуть на него. На Джастина. На родного Джастина, который сидит в два ряда от меня и смотрит. Я хочу просто взглянуть. Один разочек. И я снова натыкаюсь на его взгляд, когда поворачиваю голову. Снова. Но почему мне кажется, что в этот раз моему сердцу больнее? Когда все наконец заканчивается, мы встаем и направляемся на выход. И все думают, что я сумашедшая, потому что несусь сломя голову. На выходе куча толпы, которая спешит наружу, и нам остается лишь ждать. Какого черта он вообще здесь делает? Какого черта мы явились сюда именно сейчас? Кейт отводит Джея в туалет, и я стою ровно, до тех пор пока моя цепочка на шее не запутывается в волосах. — Привет. И я пропадаю. Весь воздух пропадает в легких. Его будто выкачали как из воздушного шарика. Поворачиваюсь, и мое дыхание сбивается к чертям. Блять, блять, блять. Он стоит, засунув руки в карманы, и бегает глазами по моему лицу. Его поза — уверенная. Взгляд — растерянный. Глаза его будто пылают злостью. Наблюдаю, как чернота заполняет светло-коричневую радужку. Я впервые вижу его таким. — Привет. Он прочищает горло и потирает шею сзади. Мне хочется кинуться ему в объятия и прижаться лицом к этой шее, как минимум на сутки. Еле ощущаю почву под ногами. — Как дела? Серьезно? «Как дела?» Мне уже хочется пробормотать «нормально», но ко мне подбегает Джей и тянет за платье. — Мама, я хочу домой, — хнычет он. Смотрю на Джастина. Его рот приоткрывается, глаза распахиваются, а бледность заполняет все его лицо. Если бы проводили конкурс «самое удивленное лицо на свете», он несомненно выиграл бы его. — Сейчас поедем, малыш, — не отрывая глаза от Джастина, говорю я. Он переводит взгляд то на него, то на меня. Снова на него и снова на меня. Единственное мое желание прямо сейчас — провалиться под землю. Просто. Провалиться.