Никчемные чувства

Я делаю три глубоких вдоха и сглатываю, собираясь с мыслями. Осилив себя, смотрю вниз и, улыбнувшись, провожу рукой по волосам Джея. — Сейчас поедем домой, — повторяю я. К нам подходит Кейт и, поняв, что тут происходит, тихо бормочет: « О-оу.» Это действительно «О-оу!» Охренеть какое «О-оу!» Я стараюсь не смотреть на Джастина, который казалось окаменел на месте. Он был похож на статую все две минуты, что мы стояли и смотрели друг на друга. Да, я мама этого ребенка, Джастин. Да, я врала тебе. Да, я все испортила. И да, я идиотка. Он со свистом втягивает воздух и, подняв руку, проводит по волосам. Зажмурив глаза, он протирает их, словно не верит в то, что сейчас происходит. — Мне пора, — говорю я. Мой голос звучит хрипло и отстраненно. Желание тошнить лишь усиливается, и, кажется, в моих глазах только что темнеет. Ситуация дерьмовая. Кейт берет меня за локоть, а я протягиваю ладонь к Джею. Мы направляемся на выход. Я словно одеревенела, двигаюсь медленно и так, что сейчас вот-вот грохнусь. — Мам, а кто это? Натянув улыбку, я ускоряю шаг и отвечаю: — Он мой друг, — сглатываю и добавляю: — Бывший. Джей хмурит бровки и кивает. Не оборачиваясь — не в силах даже обернуться — мы наконец выходим из торгового центра и ловим такси. Я не знаю, чего я ждала. Что он улыбнется, как ни в чем ни бывало, и обнимет меня? Или что побежит за мной, разозлившись — и черт — имея на это полное право? Уставившись в окно, я не произношу ни слова за всю поездку. Кейт, кажется, понимает и не задает никаких вопросов. Когда мы проезжаем мимо Центрального Парка, я быстренько подавляю желание рыдать. Я вспоминаю наше первое утро, первую совместную пробежку… Даже тогда, когда мы — два незнакомца — бежали по дорожке холодным июньским утром, мне было легче. Сейчас же мы отдалились друг от друга, будто на несколько тысяч миль. Даже тогда, когда я боялась открываться ему, что-то рассказывать, боялась своих первых и внезапных чувств, мне было легче. Намного легче. Потому что в том огромном зале возле бассейна, его взгляд хоть и был удивленным, но был в паре с каким-то холодом. Будто со мной покончено. Оказавшись дома, Кейт говорит, что будет готовить обед с Джеем, и ясно дает мне понять, что я могу побыть одна. Я двигаюсь в душ и, прежде чем войти в кабинку, смотрю на себя в зеркало. И сейчас я так похожа на ту Дрю. На Дрю, которая была предсказуема. На старую Дрю, которая делала все, что от нее ожидали. Кейт была права: за три с половиной недели, проведенных с Джастином, я будто сделала новый глоток свежего воздуха. Каждый раз, ложась спать, в зеркале на меня смотрела другая Дрю. С счастливым блеском в глазах, непривычным для меня волнением и — надо признаться — трепетом в груди, что это отражалось и на лице. И все было благодаря Джастину. Стоя под горячей струей душа, я пытаюсь расслабиться, но вода не помогает... Мышцы будто застывают. Пар окутывает всю кабинку, и я протираю глаза, нуждаясь в каком-то смутном осознании того, что я все еще жива. Скользя по стенке, я сажусь на пол кабины, чувствуя, как вода стекает по плечам и спине. Я уверена, что похожа на отчаявшегося подростка, на человека, который потерял свою нить жизни. И эта нить оборвалась прежде, чем я успела сообразить. Я даже не знаю — вода это или слезы, стекающие по моему лицу. Я не слышу своих громких рыданий. Я не ощущаю, как вода внезапно становится ледяной и теперь пробивает на дрожь. Я просто не чувствую всего этого. Отключаю эту связь с окружающим меня миром. Такое ведь бывает? Бывает же так, когда ты полностью отчаиваешься и отключаешь весь свой разум, не замечая ничего. Так ведь бывает, когда твои хриплые рыдания слышно всем, кроме тебя. Бывает ведь так, когда к тебе приходит осознание того, что как бы ты ни старалась, ничего нельзя исправить. Люди отключаются. Люди страдают. Плачут. Чувствуют боль. Так ведь бывает. Что — на самом деле — значит боль? Страдания, слезы, отчаяния и грусть? Больно может быть многим. Боль испытывают люди всех возрастов. Это может быть младенец, у которого прорезаются зубы. Это ребенок, который упал с велосипеда. Подросток, который ощущает моральную боль от самой малой мелочи — ведь в этом возрасте все ощущается по-другому, и боль принимается намного острее. Боль испытывают все. От детей до пожилых людей. Моральная и физическая боль не оставляет никого в этом мире. Никого. Я испытывала боль без осознания и незнания этой боли. Мое сердце неприятно сжималось каждый раз, когда я видела Крега с другой. Я испытывала боль каждый раз, ссорясь с родителями. В подростковом возрасте, наверное, все испытывают разные виды боли. Будь это невзаимная любовь, непонимание в семье или в компании. В подростковом возрасте я верила, что это пройдет. Я отчаянно надеялась, что все это временно. Это и оказалось временным. Но боль имеет свойство возвращаться. И сейчас, когда я на полу в ванной, плачу под душем — понимаю, что моя боль решила навестить меня. Решила стать намного острее и принести как можно больше страданий. Сейчас — когда я знаю, что больше не подросток — боль эта воспринимается иначе. Будто все кончено.

***

Я сушила волосы, когда на телефон пришло сообщение. Оно было совсем коротким. Джастин: Нам нужно поговорить. Приложив холодную руку к горячей щеке, чтобы успокоиться, я выключаю фен и иду на кухню. Кейт и Джей накладывают на тарелки еду, причем хохоча во все горло. Сажусь за стол, стараясь вести себя как можно непринужденнее. — Что смеетесь? Джей мне улыбается, а Кейт напрягается всем телом и спрашивает: — Ты в порядке? — В общем-то… — я не знаю, говорить мне или нет, но держать все в себе не так уж легко. — Джастин прислал мне смс. — И что он пишет? Мы принимаемся за еду, но есть мне хочется в последнюю очередь. Подцепив вилкой горох, я катаю ее по всей тарелке. — Что нам надо поговорить. Она отпивает воды и хмурится. Смотрит на меня. Наверняка, выгляжу я сейчас ужасно. Распухшие красные глаза, помятое лицо и растрепанные волосы. — Сегодня я буду дома весь день, — сообщает она. — Если хочешь… Она не успела договорить, потому что в дверь раздается звонок. Дзынь-дзынь. Я даже не надеюсь, что это не Джастин. Я точно знаю. Это подтвердилось, когда я взглянула в глазок. Он стоит, опустив голову и напряженно раскачиваясь на носках. — Иди, — Кейт заправляет еще влажную прядь мне за ухо. — Мы с Джеем посмотрим фильм. Все будет хорошо. С этими словами она уходит из прихожей на кухню, а для меня шага назад уже не остается. «Дыши. Дыши. Дыши». Просто дыши. Чувствую, как по спине и по всему телу бегут мурашки, пробивая на дрожь, которая превращается в какую-то недо-лихорадку. Пока надеваю балетки, придумываю слова, которые я должна ему сказать. Привет. Знаю, странно сейчас говорить. Но я все это время врала тебе. У меня есть сын. Ему пять лет. Прости. Дальше сама придумаю. Надеюсь на это. Открываю дверь, делаю глубокий вдох, вновь и вновь прокручивая в голове эти гребаные слова. Это ведь просто? Произнести слова, образующие связный текст. Ничего сложного. Но как я и думала, все эти, мать его, слова вылетают из головы, когда натыкаюсь на его взгляд. И я совсем не могу разгадать то, что таится сейчас в этом взгляде. Его глаза словно покрыты какой-то защитной пленкой, чтобы ничего нельзя было в них увидеть. Привет. Знаю, странно сейчас говорить. Но я все это время врала тебе. У меня есть сын. Ему пять лет. Прости. Мы молча заходим в его квартиру. Хлопок двери проносится эхом по прихожей. Следуем на кухню. Мы встаем друг напротив друга, просто смотрим и молчим. Мой язык будто онемел. Он облокачивается об холодильник, а я о кухонную стойку. Чувствую, как плечи наливаются тяжестью, словно свинцом. Чувствую его взгляд, который направлен только на мое лицо. И я не знаю, что делать. Вспоминаю слова и наконец произношу: — Привет. Он все так же буравит взглядом, словно хочет, чтобы от меня ничего не осталось. Что там было дальше? — Знаю… странно сейчас говорить. Голова кружится так, словно я только что прокатилась на американских горках. Что дальше? Кажется, что-то о моем вранье. Он открывает рот, словно хочет наконец что-то произнести, но тут же его захлопывает. Через три секунды открывает снова. — Дрю. Мое имя, слетевшее с его губ. Как я по этому скучала. Желание кинуться ему на шею становится почти невыносимым. — У тебя есть сын. Это вопрос? Это утверждение? Скорее всего, второе, потому что он… вроде бы он сам все понял. Я киваю, не в силах больше произнести ни слова. — Где он был все это время? Я сглатываю и отвечаю: — В лагере, в Колорадо. Он жмурит глаза, потирает их рукой и делает вдох. Глубокий вдох. Такой, какой делают при волнении. — Почему ты ничего не говорила? Вот оно. Я закрываю глаза и выдыхаю: — Джастин… — Я, кажется, задал вопрос. Его голос — отстраненный и раздраженный. — Джастин, все не так просто. Он хохочет. Да, он смеется громко и отрешенно. Но смех быстро замирает на его губах. — Почему ты мне ни о чем не говорила, Дрю? Мое сердце колотится так, словно у загнанной в ловушку птицы. — Я боялась. Он делает три шага вперед. Теперь он стоит близко, и нас разделяют всего несколько дюймов. — Чего? Этот вопрос прозвучал мягче, но раздражение все еще присутствует в его голосе. И мне хотелось зарыдать. В который раз. — Господи, Дрю, — рявкает он. — Ты можешь говорить по-человечески? Я отвожу взгляд, чтобы он не понял, какой эффект произвели его слова на меня. — Джастин… — Неправильный ответ! — кричит он так, что эхо проскальзывает по всей кухне. Я чувствую, как начинаю медленно закипать. — Ты боялась того, что я брошу тебя, как только узнаю о нем? Я киваю несколько раз, так и не решаясь взглянуть ему в глаза. — Ты решила все за меня, так? Снова киваю. — Ты решила все за меня, — повторяет он, словно заведенный. Он накрывает лицо ладонями и глухо шепчет: — Блять. Наконец, отрывает руки от своего лица и заставляет смотреть прямо в глаза. — Просто скажи. Блять, Дрю, просто скажи! — кричит он так, что я дрожу. — Между нами все было по-настоящему? Я опускаю взгляд на его сжатые губы и снова киваю. — И то представление утром было ненастоящее? — Да, — шепчу я. — Ты хоть понимаешь, как сделала мне тогда больно своими словами? — морща лицо, спрашивает Джастин, и мое сердце сжимается так, будто сдавливает все внутри. Я чувствую, как слезы подступают к глазам. — Ты просто, черт, решила все за меня даже… Даже не поговорив со мной. Даже не сказав мне это, — он подходит так, что наши лица оказываются очень близко. — Ты все продумала! Как здорово, а? — А что мне оставалось делать? — раскинув руки в разные стороны, кричу я. Он сдержанно хохочет и отводит взгляд. — Действительно, что тебе еще оставалось делать, кроме как врать мне? — Ты ни черта не знаешь, чтобы так говорить, — кричу я, и он опускает взгляд. Плечи его опускаются, и сам он будто весь сдувается. — Я доверял тебе, Дрю, — низким голосом говорит Джастин, — доверял. Я думал, что чувствую отклик с твоей стороны. Думал, что ты доверяешь мне также. Я накрываю ладонью его плечо и сжимаю. Он дергается так, будто обжегся пламенем. Я подавляю слезы. — Я так потерялся в тебе, что мне самому стало страшно. Да, мне было страшно, но я не боялся того, что нас может ждать впереди. Я погрузился во все это с головой, а ты всего лишь окунула палец. Он невесело усмехается, и мои слезы уже текут по щекам. — Я думал, что нашел свою девушку. И той ночью… блять, Дрю. Той ночью я никогда не чувствовал себя более счастливым, — он заглядывает в мои глаза. — А после ты сбежала от меня, сказав, что для тебя это было просто развлечением. — Пожалуйста, Джастин… — И знаешь, что самое дерьмовое? — он проводит большим пальцем по моей щеке и вытирает слезу. — Я ни черта не знаю о твоем прошлом, о том, что с тобой случилось. Я, черт возьми, не знаю об отце этого мальчика… Все три с половиной недели, что ты провела со мной, ты ничего мне не сказала. Ты решила все за нас двоих! — Я боялась, что ты уйдешь… — я начинаю заикаться. — Я просто боялась, что ты уйдешь от меня, и… и… все закончится. Все парни, с которыми я была после… они все убегали, как только я… — Да я просто, блять, не понимаю, почему ты была уверена, что уйду и я?! — Потому что я привыкла к этому, Джастин! — Я думал, что и правда что-то значу для тебя, — его руки опускаются и повисают в воздухе. — Думал, что мы можем попробовать. — Я не хотела, чтобы ты оказался скользким путем к разбитому сердцу! — кричу я так громко, что кажется, слышал весь дом. — Ты так усердно охраняешь собственное сердце. Плачу лишь сильнее. И не потому что было настолько больно. Потому что он прав. — Я доверял тебе. Ты почему-то решила, что мне никогда не причиняли боль и доверие дается мне так легко. Я бы не смог на это пойти, если не был уверен в тебе. Делаю шаг вперед и обвиваю руками его шею. Слезы ручьями катятся по щекам. Сердце готово разлететься на кусочки. Он накрывает ладонями мои руки и откидывает их от своей шеи, и я с ужасом осознаю, что все и правда кончено. — Пожалуйста… Джастин, пожалуйста! — я еще раз шагаю к нему, а он лишь бегает глазами по моему лицу, словно ищет что-то. — Я так хочу быть с тобой, мне так больно. Взяв его руку, я кладу ее на грудь — над самым сердцем, чтобы он понял, насколько быстро оно бьется. Он зажмуривается, а когда открывает глаза, я ужасаюсь, сколько в них боли. — Я не знаю, что мне делать, Дрю, — шепчет он так тихо, что я могу прочесть по губам. — Не знаю. Затем его взгляд становится холодным, лицо — непроницаемым. — Тебе лучше уйти. Он отходит, и мои руки повисают в воздухе. — Джастин, пожалуйста… Он отворачивается и прислоняется лбом к холодильнику. — Уходи, Дрю. Пожалуйста. А затем все. Ни слез, ни рыданий, ни всхлипов. Они есть, но я решаю как всегда засунуть их в консервную банку и, последний раз взглянув на него, выхожу из квартиры. Не думала, что мне будет настолько больно.