Изнаночная

Сутки за сутками растягивались подобно жевательной резинке. Тянулись, тянулись, наматывая километры уныния на средний палец, но никак не могли разорвать свою тонкую нить, чтобы уступить следующим. Иногда в мыслях всплывал мелодичный утренний стон, но вспоминать о нём можно было только как о сне. Приятном, чарующем, но сне. Мне казалось, чем больше я буду думать о девушке, чьё имя даже не подумал узнать, тем больше в неё влюблюсь. Точнее начну влюбляться. Было бы странно хранить одно единственное воспоминание в золотом чулане, лелея его любовной улыбкой. Если говорить откровенно, я никогда не искал любви. Просто как-то неожиданно на неё натыкался, улавливая каждой клеточкой своего духа волнения, поднимающие стан чуть выше на несколько сантиметров. Становилось легко, радостно и тепло до безумия. Впрочем, любовь — это и есть чувство сумасшествия. Иначе как объяснить галлюцинации: насекомых, касающихся лапками стенок живота, замедление времени и неописуемую яркость, красоту мира, которую люди раньше не замечали? Любовь — дорогое химическое вещество, создающее магниты где-то на ментальном уровне человека. Счастье, тепло, уверенность приходят с увеличением дозы, но когда средства на дикий наркотик заканчиваются, осадок тянет ноги глубоко вниз, в тёмные пучины, в которых не хочется больше жить. И тогда бабочки приобретают вид улиток, грызущих сотнями зубов дыры во всем организме. Я вздрогнул. Никогда прежде я так много не думал об этом. Никогда прежде я не искал этого в других. И вот теперь моё внимание упало на людей, окружающих меня. Это продолжалось безумно долго, шли не просто минуты, а часы. Я не мог сконцентрироваться на учёбе в университете, мои глаза бегали от одного силуэта к другому, в поисках чего-то… Настоящего? Вокруг меня кружились силуэты одногруппников, знакомых, приятелей, и неожиданно фальшь, обычно не выделяющаяся на фоне их лиц, действий, стала разъедать в моей фантазии их лица, подобно черви давний труп. Самые банальные примеры неравных отношений, какие встречались в книгах, пропитали каждого второго студента, которого, как я думал, знал (пусть и в разной мере). И что я мог сделать, чувствуя, что негодование покрывает мои лёгкие слизью? Опьяненный новым взглядом на окружение, я, конечно же, должен был, обязан был сказать хоть что-то всем им! Ноги заплетались в неизвестных ощущениях. Выражение лица пугало собеседников, но многие из них отвечали. Я спросил, для чего же людям маски, если они не любят карнавалы. И никто из них долго не думал, словно ответ был готов задолго до этого моего вопроса. «Так легче. С масками, усеянными дорогими рюшами, блестками и перьями, жить становится действительно свободнее.». Но как можно свободно что-то видеть, когда твоё лицо закрыто толщиной папье-маше? Как можно легко дышать, если тело покрыто тяжестью доспехов? — Ты действительно считаешь, что притворяться — это ужасно? — Сив смотрела на меня с таким же непониманием, как и я на открывшуюся ситуацию. Её длинные пальцы сжимали записную книгу — тогда я поймал себя на мысли, что знакомая делала это, как афинские богини, следуя всякой эстетике, держали свои атрибуты. — Тобой названное притворство — спасение для тех, кто не может выстоять словесные нападки. Ты, наверное, никогда с этим не сталкивался, раз не понимаешь. Маски — способ выживания в обществе, принимающем только высший идеал. Это тебе не детский садик, Йок, люди с возрастом всё больше мутируют в циников. Сив уже не говорила, а я всё смотрел на фаланги её пальцев, духом чувствуя, что книгу она держала, подобно мечу, готовая нанести удар при появлении опасности. Да, я не понимал её. Я не терпел лжи, лицемерия, и я не понимал, как это могло привести человека к спасению. Наверное, это один из тех вопросов, которые можно разрешить только на практике. Я долго не мог решиться последовать своему желанию, но всё-таки после учёбы я не отправился домой или на подработку. Я сел на ближайших поезд до Пфеффикона, коротко сообщив Бишли, что буду его ждать в нашем баре. Нашим баром, скорее, был его бар. Там он работал барменом, а по субботним вечерам травил юмористические монологи вместе с другими стендаперами. С этим парнем я учился в средней школе, и не то чтобы мы с ним остались друзьями — мы периодически выпивали вместе раз в месяц. Обычно мы контролировали количество выпитого, чтобы иметь силы посадить меня на поезд обратно до Цюриха, но тем злополучным вечером мы заливали его горе — расставание с девушкой. Ёнссон — парень ранимый и неуклюжий. Найдёт себе девушку, сам же её бросит, а потом снимай его, пока он ещё тёпленький под потолком висит на её же колготках. Большего рекордсмена по неудавшимся попыткам суицида я не знаю. Возможно, если бы он бросался под машины или вскрывал себе вены, его мучения прекратились, но парнишка страшно боится крови, поэтому промывания желудка после таблеток и ноющая шея, покрытая гематомами привыклись ему настолько, что ни горячо, ни холодно. Зато оригинальная тема для Stand Upʼов. Скоростной поезд оставлял позади километр за километром. Мелко моросил дождь, капли которого наперегонки спускали по стеклу вниз. Зелёные луга сменяли друг друга, а силуэты деревенских пастбищ и домиков заменяли высоты крупнейшего города страны. Вагон был наполовину пуст и тих. Вместе с приближением к провинции появлялось естественное умиротворение. Особенно резко я смог это почувствовать, когда вдохнул полной грудью влажный воздух, выходя из поезда. Туман пропитал всё в округе и теперь стремился пробраться под мою одежду. Ветер сегодня не гулял, и солнце не могло пробиться сквозь густую облачность. Как и всегда, Пфеффикон был местом густого застоя, где не хотелось никуда торопиться, здесь не было места вечеринкам на улице, и громким словам, кроме шёпота. В этом небольшом городке даже дождь не настаивал, чтобы его замечали. Он был настолько мелким, что приходилось остановиться, воздев лицо к небу, чтобы поймать лёгкое касание печальной погоды. И может Пфеффикон не источал ключом радость, он и не был мрачной провинцией. Пфеффикон был вымышленным больничным, который можно было выпросить, чтобы поваляться под пледом на диване. Тем случаем, когда комфорт наступал в тихом одиночестве, лениво перебирающем ботинками вдоль озера. Возможно, именно поэтому он был таким небольшим городом — пришлось бы в ином случае спешить попасть далеко на другой конец провинции. Один из немногих баров Пфеффикона встретил меня как всегда тонким звоном колокольчика над дверью. Днём город работал, так что посетителей представляли собой туристы. Это можно было определить без всяких рюкзаков или акцентов. Глаза приезжих горели поиском впечатлений, старались запомнить всё, что они видели перед собой. Этот взгляд напоминал цыганку на ярмарке, призывающую своей красотой танца смотреть только на неё. Взгляды местных швейцарцев походили больше на средневековых скромниц-принцесс, перечащих матушке только в крайних, душещипательных вопросах. Бишли протирал барную стойку, когда я его заметил. Пока посетителей было мало, он растирал по деревянной поверхности лимонный экстракт, чтобы дерево не трескалось и выглядело свежо. Мне казалось, что он это слишком часто делал. — Не говори мне, что месяц так быстро пролетел, — усмехнулся Ёнссон, протягивая через стол мне руку для пожатия. — Нет, я просто решил заскочить к тебе ещё раз, — я присел на табурет, готовый к разговору. — Слушай, если бы я этого не сделал, мы бы оба проснулись с похмельем где-нибудь в переулке, да ещё и смрадные, как бомжи, — похоже Бишли чувствовал вину или же страх за последнее пьянство. — Всё отлично, Биш, я не держу обиды на тебя, — отмахнулся я, найдя взглядом Эйфелеву башню в стеклянном шаре на одной из полок для алкоголя. Когда Биш выходил с монологом, он всегда первые минуты косился на этот шар, пока полностью не находил в себе смелость для выступления, и после даже не смотрел в сторону бара. — Я никогда у тебя не спрашивал — откуда у тебя этот шар? Бишли проследовал за моим взглядом, и на какое-то время утонул в мыслях. Казалось, что он вспоминал что-то очень важное, связанное с этой статуэткой, но, как я знаю, в Париже или Франции Ёнссон никогда не был. — Да так, одна знакомая подарила мне на первые Stand Upʼы. Для храбрости, — мимолётная улыбка посетила губы друга, а затем вернулась обратно в воспоминание, оставляя мимику щетинистого лица равнодушной. — Кстати, что это была за девушка, у которой я ночевал на выходных? — наконец перешёл я к теме, которая так сильно меня волновала. Биш на секунду опешил, а затем, будто опомнился, хохотнул, облокачиваясь на стойку. — А-а, Дит, Хольм — вроде такая у неё фамилия, она местная чудила, уж извини, что тебе пришлось пережить встречу с ней, — Ёнссон виновато почесал затылок и тут же вернулся к рабочим хлопотам, одним ухом слушая меня. — Ты её хорошо знаешь? — Достаточно, чтобы смело советовать тебе её не знать, — в своей привычной манере филина хохотнул Бишли, поправляя каштановые локоны на голове, — Дит Хольм — спящий вулкан Пфеффикона. Подобно призраку она шатается по округе, ей совсем скучно, и нередко она идёт за шальными идеями, посещающими её голову. Не то чтобы она опасна или больна, но вот странная — точно про неё, — с каким-то философским отблеском в речи говорил Ёнссон, искоса наблюдая за мной. — То есть я не найду её дома? — я уперся ладонями в барную стойку, прямым взглядом уткнувшись в собеседника, Бишу это явно не понравилось. — Насколько я знаю, Дит не терпит что-то обычное, она всегда в поисках вдохновения. Домой заходит только запечатлеть придуманное, чтобы потом вновь уйти искать красоту. Знаешь, эта чудачка однажды стащила из супермаркета тележку, чтобы прокатиться на ней по озеру, а затем вернула, с огромной грудой распечаток её рисунков, на которых и была нарисована эта тележка, в очень абстрактных картинах, я тебе скажу, — поделился Бишли, для хода мыслей узко жестикулируя руками. Я встал в тупик. Хотелось снова встретиться с этим созданием, посмотреть на неё без очарования её голоса, не слыша томного стона. Я хотел понять, что тем утром это был лишь порыв влечения, который не может стать чем-то большим. — Слушай, друг, я примерно знаю, как её найти, но тебе это надо? Нет гарантии, что она вообще обратит на тебя внимание, заговорит. Она словно дикий зверёк, — вздыхал Ёнссон, взволнованный всем этим разговором настолько, что не мог больше заниматься рабочими мелочами. — Ну, это создание говорило со мной тем утром. Думаю, раз она без стеснения пела при мне — у меня есть шансы, — я улыбнулся своим мыслям, чувствуя что-то светлое в фантазиях о девушке. Бишли только и оставалось, как наблюдать за тем, как я проваливался в очередную, новую пропасть. — Это прозвучит странно, но ты можешь попробовать встретить её на шоссе к северу отсюда, где лес. Как-то она мне сказала, что всегда рисует облака на закате, когда они подсвечиваются сзади оттенками зари, и подобная художественная лабуда, — отмахнулся от меня Биш, заметив мой настороженный интерес на живописных описаниях, какие он нередко использует в речи. Возможно, друг стеснялся этого. — Что она там делает? — непонимающе мои брови опустились, сузив взгляд. — Друг, лучше тебе самому увидеть, — Ёнссон похлопал меня по плечу, направляя в сторону выхода. Я выглянул в окно, даже через гущу облачности был виден зародыш заката. Чтобы успеть, нужно было идти прямо сейчас. Я встал из-за стойки, делая первые шаги, которые с усилием давались затекшему телу. На секунду я остановился, и не сумев сдержать ухмылки, вновь взглянул на Биша. — Она не дикий зверёк, она дурманящая баллада в женском обличии. Стоило мне это произнести, как тонкий шельф песни всплыл в мыслях, придавая сил и желания продолжать. Я чувствовал одухотворение. Колокольчик вновь зазвонил, оставляя школьного друга со своими мыслями. Небо больше не плакало, облака покорно расходились под солнечными лезвиями уходящего Светила, а туман спрятался до утра где-то в глубине леса, где ещё царила влажность. Галька проселочной дороги тихо хрустела под ногами, а холодный воздух охлаждал пылающие щёки. С каждым шагом волнение всё нарастало, заставляя сердце биться чаще. Серый асфальт покрывали водные зеркала, в которые я почему-то обязательно вглядывался. Наверное, так было удобнее наблюдать за небом, чем постоянно оборачиваться, поднимая голову. Я шёл против солнца. Неожиданно мне ужасно захотелось увидеть Светило. И в этот самый момент небосвод открыл свои веки шире. Я даже опешил на несколько секунд, пытаясь проморгаться. Взбалмошный дух наконец обрел пушистые крылья, взмываясь куда-то к золотой кайме бесконечности. Шаг перешёл на бег. Сырость хлюпала под моей тяжестью, расступаясь в стороны. На полном ходу дышалось как-то по-другому, не легче, конечно же, но зато полной грудью. Я ощущал, как затылок грели солнечные пальцы. За новым изгибом дороги показалась небольшая дорожная петля, спускающаяся вниз. Моя баллада безмолвно отдыхала на дорожной разметке, выставив перед собой руки к небу. В ладонях она сжимала небольшую книжечку, а в зубах — голубой карандаш, делая им длинные линии. Издалека казалось, что волны волос не промокли, будто бы этому созданию действительно не был страшен дождь. Я сбавил шаг, медленней приближаясь к Дит, но казалось, что девушка была настолько увлечена занятием, что не могла что-либо заметить. Но она заметила — меня -, создание запрокинуло голову сильнее, видя меня вверх тормашками. — Как можно так наплевательски относиться к своей жизни? — искренне ужаснулся я, поддаваясь ближе к девушке. Хотелось её коснуться, поднять, увести подальше от шоссе, но весь её образ внушал такую наивную прозрачность, что думалось — стоит только нарушить её ауру прикосновением своего эпителия, как она тут же испариться. Баллада в женском обличье широко раскрыла глаза, периодично хлопая ими с видом дурочки. — А фто не хак? — слова получились скомканными из-за карандаша между зубами. Длинноволосое создание всё также смотрело на меня, не отрываясь. Моя же тревога за её жизнь только увеличивалась, из-за чего я только и смотрел в оба конца дороги. — Что не так?! Да, например, то, что ты лежишь на проезжей части, — почему-то эмоции свободно вырывались из самой глубины. В таком сумасшествии было бы глупо не быть откровенным и прямым. — Я профо кихую. Если фто — я откахусь, — Дит пожала плечами и продолжила свой рисунок, вглядываясь в убегающие облака. — «Откачусь»? Ты, мать твою, вообще без крыши?! — Цы-ыц! Вы мне все облака распугали, — выронив карандаш с губ, раздраженно прикрикнула девушка. Она ловко встала с асфальта, поправив челку, прилипшую ко лбу. Вся её спина и бедра промокли от сырости земли, но это волновало ходячую балладу в последнюю очередь. — Посмотрите, они все сжались, как блинчики! Я в который уже раз поднял глаза вверх и увидел длинные плоские облака, быстро уплывающие прочь. Пытаться вспомнить форму облачности десятью минутами ранее — казалось бессмысленной идеей, к тому же я был уверен, что я даже не обращал на это внимание. — Ты можешь отойди с дороги, пожалуйста? Я не готов увидеть в реальности то, что приходит мне в голову при виде тебя, — Дит напомнила мне маленького детёныша, с которым разговаривать можно лишь нежно и с просьбой. Я надеялся, что она не будет устраивать истерик в таком месте. Несколько мгновений создание продолжало твёрдо стоять на холодной серости, будто бы злая кошка насупившись. Но всё же она медленно подошла ближе к обочине, искренне раздражаясь моему нахальству. Её глаза с недовольством сузились и стрелами ударили в меня. По сильно напряженной челюсти я понял, что она разозлилась. И даже сейчас, даже в секунды её тонкой ненависти к моей обыденности, она казалась мне прекрасной. Идеальными контурами её ладони разрезали воздух, а губы, которые она так сильно сжимала, стали краснее, как море дурмана, в которое она меня погружала. Я не слышал её восклицаний, не разбирал речи, я лишь томно разглядывал черты её ещё незнакомого мне лица. И мне не хотелось её отпускать. Только не сейчас. Она сорвалась с места, куда-то в чащу леса, не желая больше меня видеть. Наверное, она в принципе не любила людей. Почему-то мне так показалось. Именно сейчас, в момент её отчуждения от меня, в те секунды, когда под её промокшими кроссовками хрустели сучки, а образ удалялся, я окончательно понял, что интерес, возникший к ней, не утолить не созерцанием на неё, и даже не её голосом. Мне захотелось запачкать руки по локоть в том, что скрывалось в глубине этой девушки. Я по-настоящему захотел её узнать. — Постой! — крикнул я, соскальзывая по мокрой наклонной обочины. — Подожди, пожалуйста! Находясь на большой дистанции, девушка остановилась. Какое-то время она топталась на месте, а затем развернулась ко мне. Она смотрела сквозь меня, не могла, не хотела концентрировать на мне внимание, отвлекаясь на любой шорох леса. Но всё же она услышала меня, значит мост через бездну был протянут. — Ты солгала! — вытянул я напряженную ладонь, указывая на неё, — ты сказала, что тебе нравится наблюдать за тем, как люди думают, но зачем тогда ты дала такую лёгкую загадку мне? Правда ведь в том, что даже внимательный ребёнок смог бы найти ключ!.. Ты сказала, что тебе нравятся люди, ты не хочешь ставить их в неудобное положение и желаешь остаться в их памяти. Так почему? Почему ты убегаешь сейчас от меня, подобно дикому зверю? Я увидел, буквально на секунду заметил, как моя речь дотянулась до неё. Её глаза цвета мягкой дымки распахнулись, но тут же девушка их спрятала, воздев голову к верхушкам детей Каледонии. Плечи создания осторожно, совсем незаметно затряслись. Смех, совсем неподходящий своей резкостью её прозрачности, донесся до меня. Вместе с глубоким вдохом, пальцы девушки зарылись в её волосах на виске. — Я Вас не знаю! — крикнула она, при этом подаваясь телом вперёд, — Совершенно ничего! Ни кто Вы такой, ни вашего имени! Я Вас в жизни раньше не видела! — при каждом выкрике девушка делала широкие шаги в мою сторону. — Зато я знаю твоё имя, Дит Хольм! — уверенным быстрым шагом я наконец-то настиг образ, за которым гнался. Она больше не уходила, не сопротивлялась. Девушка пересекла наши красные нити, начиная плетение, — Я знаю, что ты божественно поёшь, и тебе не требуется определённый текст! Я видел, как ты рисуешь. Тебе не требуется мольберт. Ты рисуешь на любой плоскости, не обращая внимания даже на себя, — в глаза бросилась засохшая акварель повсеместно на волосах создания, которую Дит не замечала, — И ещё я знаю, что тебе безумно скучно, но ты почему-то избегаешь намеренного общения, — речь сошла на шёпот, и я выдохнул, переводя дыхание. — Ты странный… Ты слеп, как и любой другой, но ты настырный. До странности. Если уж ты так желаешь, я стану твоими временными линзами. Всё это время она осторожно улыбалась. Загадочность её улыбки замедляла реакцию. Она не прекращала игру, в которой будто и не было правил. Взгляд пронзал глубже глазной радужки. Он будто пытался добраться до самого черепа, чтобы взглянуть внутрь, туда, где всё варилось у меня. Дит немного сощурилась, словно подозревая во мне что-то. Она смотрела так, как остеолог изучал новую кость в своей домашней коллекции. Резко похолодало, кожа покрылась бесконечностью мурашек, заставляющих вздрагивать. Этот взгляд, острый, направленный точно в цель. Он, подобно гравитации, обрушил все догадки связанные с этой девушкой и её духом. Она больше не парила над землёй, твёрдо опираясь пятками в землю. Дымка цвета на радужке скрывала отображение её истинной сущности. В это мгновение тишины мне показалось, что сумрак томился где-то за этим самым туманом в её глазах. — Я научу тебя видеть.