Изнаночная

Сегодня мне не везло. С самого утра, чем больше я думал о предстоящей, спустя почти две недели, встрече с Дит, тем больше глупостей ложилось перед моими ногами лужами. Будто бы Вселенная давала мне подзатыльники при каждом внутреннем упоминании о моей влюблённости. Но вместе с этим, чувство помогало делать длинные прыжки, оставляя неудачи позади. Мой поезд почему-то приехал на несколько минут раньше, чем мной предполагалось, поэтому я опоздал на рейс, простояв около получаса на платформе. В вагоне я потерял билет, из-за чего мне пришлось перепрыгивать через турникеты, уносясь далеко и быстро от охраны станции. Но турникеты подарили мне не только новых друзей, которые будут ожидать моего скорейшего возвращения, но и, зацепившись, потрудились над моей рубашкой, оторвав правый рукав. Знакомыми тропами я пробирался к дому Хольм, в который раз подмечая, что я единственный прокладываю этот путь. Домики Пфеффикона напоминали собой стадо млекопитающих, сгустившихся в центре, как можно ближе друг к другу. Но дом Дит находился за озером провинции, куда не ступали ноги жителей. И я задавался вопросом: её дом наивный отшельник; больной старик, не способный угнаться за стадом, или же хищник, выжидающий подходящего момента? В этом вопросе существовала ирония, заставляющая постоянно ухмыляться. В какой день я стал думать, как моя пассия? В смысле, мысли жили теперь образами и альтернативными сравнениями, чего я не мог представить, даже под самым тяжёлым дурманом. Факультет рекламы, на котором я учился уже третий год, призывал находить креативные способы связи с общественностью, переворачивать ситуацию, в поисках правильного и выгодного из неё выхода, но по сравнению с галактикой параллелей в котелке девушки, преподаваемое казалось теоремой, которую никак нельзя было изменить или улучшить. Маленький коттедж, в котором обитала Дит Хольм, выделялся лёгкой голубизной стен на фоне тёмной зелени окружения. Девушка редко приглашала меня внутрь, предлагая заняться более интересными вещами за его пределами. Длинноволосое создание считало, что нет места приключениям дома, а жить без них она не могла. На почтовом ящике я сразу заметил рыжий стикер. Беглым, неаккуратным почерком было написано всего несколько слов: «В больнице. Растения. Опоздаю.». Я устало вздохнул, отклеивая листок бумаги от ящика. Вместе с ним я подошёл к двери её дома и немного огляделся. Окна были закрыты, на внутренней стороне стекла в некоторых местах присохла краска. Вдоль внешних стен дома стояли горшки. В одних был песок, в других грунт, но в большинстве из них росли растения, которые девушка любила выносить наружу. Ей не нравилось «кормить» солнцем своих детей через стекло. Для неё это было всё равно, что на земле питаться космической едой из тюбиков. Недолго думая, я опустил ладони в первый горшок. Я чувствовал дежавю нашей первой встречи. Не думаю, что Дит имела цель устроить мне ещё одну игру, просто девушка имела крупный почерк и, возможно, боялась не уместить всё в небольшой бумажный квадрат размером меньше ладони. Она имела привычку сокращать свои мысли на бумаге. Вот кем-кем, а писателем, как однажды сказала Дит, она точно не сможет стать. Образование или предпочтения в профессии девушка тщательно скрывала от меня, при любом упоминании о её роде деятельности, она хитро ускользала от этого вопроса, часто просто убегая от меня со странными криками вроде: «Нет, только не реальная жизнь! Не буду работать! Я уже имею всё, что мне нужно!» и другими. Дит кричала всегда одно и то же, но сарказм этих слов никогда не испарялся. Будто настоящая причина была куда интимнее. Горшок за горшком я проверял на наличие другой записки или, быть может, ключа от дома. Печальнее всего было понимать, что хозяйка заставит потом исправлять всё то, к чему сама принудила. Далеко за спиной послышались размеренные шаги, но я не обратил на них внимания. Лишь когда стало неестественно тихо, я обернулся, после чего стыдливо вздрогнул от испуга. В трёх метрах от меня стоял серьёзный мужчина, каких полно в столице. Его тень покрывала всю мою спину, а рост затмевал светило. Одет он был официально, но пиджак был расстёгнут, а рубашка не заправлена в брюки, что придавало ему вольготного веса. Глаза были неодобрительно прищурены, квадратное лицо покрывали морщины, но волосы волной были зачесаны назад. Вкупе с широкими плечами человек напоминал собой шкаф или глыбу. Он явно был зол моим присутствием здесь. — Болван, ты совсем обезумел?! Чёрт побери! Что ж ты делаешь, да ещё и в чужом саду! — его голос отрезал от меня каждым словом по конечности, оставляя лишь гущу страха и негодования. Весь сотрясаясь дрожью, я выпрямился. — Вы не так всё поняли, это дом моей… — я запнулся, сам для себя не зная, как охарактеризовать наши отношения с Дит, — подруги. Её зовут Дит Хольм, она ушла в больницу и попросила подождать, пока она не вернётся, — скороговоркой высыпал я всё незнакомцу, даже не подозревая о его намерениях. Правая бровь мужчины слегка взметнулась вверх. — Дит Оберг-Хольм, — акцентируя на фамилии внимание, произнёс человек и развернулся, — Если я вернусь, и здесь будет такой же бардак — найду тебя и сделаю из тебя высококачественное удобрение для этих растений. Напряжение держало мой позвоночник тросом, не позволяя даже шевельнуться, пока мужчина не исчез из поля зрения. Его силуэт будто остался около входной калитки, овитой плющом. Я бессильно припал к ручке входной двери, которая податливо опустилась, открывая проход внутрь. Бездумно я долгое время пялился на приоткрытую дверь её дома, и на изуродованную зелень, разбросанную всюду землю. — Наверное, она имела в виду, что она не успела их полить, — присмотрелся я к ещё живым растениям, которым с виду действительно не хватало влаги. Я не заметил главного, и я чувствовал себя величайшим идиотом. Я медленно опустился на деревянные ступеньки крыльца, приложив голову к перекладине. Сердце всё ещё спешило, но эмоции ушли в небытие. Я неприятно удивился своей реакции на человека, начиная чувствовать где-то глубоко, между рёбрами, угнетение, обволакивающее каждую клеточку вокруг себя, подобно дыму. Желваки загуляли на моих скулах, когда воспоминания проснулись от глубокого детского сна. Мне было одиннадцать, когда всё началось. Тогда мне не хватало роста, чтобы стоять рядом со своими друзьями, но хватало ширины, чтобы закрыть их. Детские проблемы, первые недостатки, жидкие сомнения — и всё это приобретало форму в нашем детстве. Когда ребёнку ещё не нужно знать о внутреннем мире и интересных разговорах. Когда мальчишки стремятся вырасти, пытаются вести себя, как их старшие братья, общаясь на чистом жаргоне о том, каковы девочки на вкус. Пока все бурлили одним громадным океаном, я был плотом из трёх досок, пытающимся как можно дольше продержаться на плаву. Ведь каждому хищнику нужна своя груша для битья. А каждой груше нужна надежда на скорое вознаграждение. В том смысле, что я терпел каждый удар, каждый плевок, каждое режущее слово, направленное в моё тело. Я никогда не кричал, никогда не просил их остановиться. Я думал… наивно предполагал увидеть в следующий раз хоть капельку, молекулу уважения к моей стойкости. Ведь я не мог постоять за себя, я мог лишь возвращаться на место, с готовностью принимая атаки. Но правда в том, что я просто боялся. Я так сильно боялся, что это каждый раз меня парализовывало до внутреннего духа, останавливая ход мыслей, превращая в вещь, не готовую даже на побег, не то что на защиту. Без гордости и чувства самосохранения. Я был самым настоящим трусом. Мысли так быстро поедали разум, что хотелось забыться. Я даже потерял из памяти Дит, но чувство, впитавшееся, как чернила в толстую бумагу, невозможно просто убрать, очиститься от них. И незаметно руки сами прикоснулись к гладкой зелени, бережно возвращая их в глиняные хижины. Без сожаления к своим ладоням, я хватал пальцами землю, позволяя ей остаться под ногтями. Мне было всё мало. Мне было мало нескольких испорченных жителей сада Хольм, мне остро нужно было взглянуть на каждого, в окрестностях тонкого плетения железа, которое закрывало этот дом от остального мира. Я совсем не разбираюсь в цветах, и лишь запоминал их формы и цвета, надеясь однажды узнать о них от Дит. «Больше всего мне нравятся сорняки, ведь они не строят из себя недотрог, свободно разрастаясь там, где им нравятся. Мокрица, горчица, василёк, ромашка, вьюн и плющ, лютик, коммелина — ты знал, что все они сорняки? Те самые, обозванные людьми гнилыми корнями. Но они ведь так прекрасны!» — Чего это ты здесь делаешь? — словно лекарство от смертельного недуга, коснулся моего слуха голос Дит. Я обернулся, испытывая пропасть между нашей последней встречей и сегодняшним днём. Ветер как всегда подыгрывал ей, развивая её каштановые волосы на своих потоках. И наэлектризованный ком провалился вниз, позволяя беззаботно двигаться губам в улыбке. В создании ничего не изменилось. Она как всегда была тепло одета в однотонную одежду, привлекающую больше, чем яркие принты. Девушка никогда не одевалась во что-то броское, отдавая себя простым вещам блеклых тонов. Почему-то это выглядело куда привлекательнее для глаза. Это был её стиль. Никаких блесток, пайеток, дыр, шипов или вырезов. Лишь многослойность футболок и свитеров, удачно выглядывающих друг из-под друга. Передние пряди тонкими косами уходили к затылку, изображая обод. Глаза были широко распахнуты, описывая своим цветом саму уверенность и безмятежность. Кожа слегка человечна и лишь румянец холода напоминает об её наивности. — Тебя ждал, я уже и позабыл, что я здесь. — Что ж, у нас есть кое-какие дела, так что бери внутренний темп на две ступени выше, ведь мы очень сильно опаздываем, — Дит улыбнулась и пластырь на её носу слегка приподнялся. Она протянула мне свою маленькую по сравнению с моей руку, и мне показалось, что она в жизни не удержится под моим весом и скорее свалиться на меня. Но девушка считала себя не робкого десятка и воинственно, будто бы Экскалибур, потянула меня вверх. И у неё неплохо получилось, с лёгкостью я оказался на ногах, почти не применяя своих сил. Хольм лишь довольно хмыкнула, направляясь к очередным делам. Шагая немного впереди, она нащупала мою ладонь своей, сцепившись с ней пальцами. Они были очень холодными, будто бескровные. В пару шагов я сровнялся с Дит, убирая наши руки в карман моей толстовки. Хольм молчала, но по сконцентрированному взгляду на далеком, я догадывался, что она воспринимала этот жест куда глубже, чем могло бы быть с кем-то другим. Хотя вторая ладонь, сильно сжимающая лямку рюкзака на уровне ключиц, говорила о её мыслях куда красноречивее. — Как твой нос? — поинтересовался я совершенно спокойно. — Ещё пару дней похожу с пластырем, пока гематома совсем не сойдёт. А в общем всё уже прошло. — Ты в больнице была? — Да, извини. Очередь была сегодня неожиданно большая, — Дит улыбнулась, заправляя за ухо прядь выбившихся волос. На несколько секунд наступила тишина, не комфортная, какой обычно бывает. Мне хотелось спросить у девушки о сегодняшнем. — Дит, а какая у тебя фамилия? — неожиданно поинтересовался я, улавливая осторожность, с которой её веки опускались, когда я натыкался на непростые для создания темы. — Хольм, разве я не говорила? — после стольких часов наблюдения за движением её губ и взгляда, за разговорами, затрагивающими совершенно бездонно далекие друг от друга темы, я мог лишь по одной интонации понять настроение Дит. Яркая невинность её голоса говорила о том, что в её мыслях сидел подтекст, которым она не собиралась делиться со мной. Это немного расстраивало, ведь она была так мне близка, намного, похоже намного более, чем я ей. Она всё ещё не хотела открываться мне даже в таком простом вопросе. — Прости, что-то вдруг из головы вылетело… — Знаешь, сегодня твоя помощь мне очень необходима, — быстро добавила девушка, не давая напряжению вновь заискриться в тишине. — И что же мы будем делать? — будто ребёнок на Рождество, я ждал очередного подарка. Вот только приключения девушка дарила мне очень часто, в отличие от Санты. — Раз в месяц я помогаю бродячим котам, — поделилась Хольм, начиная медленно осматриваться, когда мебель в окнах домиков стала отчетливо проглядываться. — В смысле, подкармливаешь? — Не совсем так, я вылавливаю незнакомых мне котов и приношу их в ветеринарную клинику на TNR, — пояснила Дит, она ускорила ход, приближаясь к центру Пфеффикона. — Это такая программа по стерилизации — «поймать-стерилизовать-отпустить». — Это помощь бродячим котам? — скептически произнёс я, не понимая, где в этой ситуации милосердие к братьям нашим меньшим. Девушка окинула меня лёгким раздражением. — Да, так и есть. И это в некотором роде даже лучше, чем подкармливать их… И к тому же у меня есть знакомый, очень опытный ветеринар, это вообще его идея. Так что, можно сказать, я его помощница. — Ты уверена, что он действительно помогает животным? Ты же такая наивная, за любой кипиш возьмёшься только ради забавы, — земляная дорожка закончилась под нашими ногами, продолжаясь мелкой галькой. Внутренне я удивился, как меняется место, в котором ты родился, босиком прошагал каждую улицу, глазами встретил каждый закоулок; стоит только подойти к нему под другим углом, с другой стороны. Даже уличная плитка казалась неизведанной. — Сожаления и бинты не вылечат тяжёлых заболеваний, Йок. Только решимость и скальпель помогут справиться с недугом, конечно же, ценой пожертвования чем-то, — её слова прозвучали напряженно, с каким-то философским пониманием, но лицо по обыкновению осталось нетронутым эмоциями. — TNR позволяет людям и котам мирно сосуществовать на улицах… — Обогнав меня, она шла вперед спиной, пытаясь объяснить, почему эта программа так важна, но я не мог услышать её. Вся моя фантазия была обращена к её падению. Влюблённость вообще творит с людьми странные вещи. Вот вроде смотришь на девушку любящим взглядом, готов для неё целый сад любимых цветов вырастить, а в следующую секунду представляешь, как она, споткнувшись, лихо летит на землю, готова разбить уже разбитый нос. Всё потому что внутри томится средневековая надежда показать свою рыцарскую доблесть, схватить её в последний момент за тонкое запястье и лучше вообще не отпускать. Будто бы это игра со ставками, в которой есть шанс сорвать огромный куш в её вспыхивающих зрачках. — Лови, лови этого кота! Ну же, быстрее! Ну Йо-ок! — закричала девушка, когда мимо меня проскользнуло пушистое нечто, юрко ускользая за углом улицы. — Я попросила тебя помочь! О чём ты чёрт думаешь? — девушка никогда не чертыхалась, а если и позволяла это себе, то только когда была очень зла, что я наблюдал очень редко. Не давая мне возможности оправдаться, Дит умчалась на следующий переулок, выискивая глазами бродячих котов. Она была нервозной и много злилась, ругаясь на воздух. Ничего у нас неё не выходило — коты совсем не доверяли словам, а при любой попытке приближения к ним покидали поле битвы бегством. Со стороны я наблюдал за тщетными попытками девушки поймать уличных обитателей. У девушки ничего не клеилось. Впервые я видел, как она взрывается нетерпением и агрессией. Она топала ногами, повизгивая при каждой неудаче. Её глаза воинственно горели, а лицо краснело от злобы. Мокрые волосы медленно спутывались, прилипая к вискам. Дит пробовала успокоиться, закрывая лицо ладонями, стаскивая с себя вниз все эмоции — это была её психология возвращения спокойствия, — но продолжала всё также нервно трястись. Проблема была в том, что девушка не умела находить общий язык ни с людьми, ни с животными. За моей спиной послышалось мяуканье. Я обратился к существу лишь взглядом. Маленький, худощавый кот с любопытством наблюдал за нами. Его умные, жёлтые глаза следили за мной, будто если бы он мог, он перекусил бы мной. Я медленно направился к нему. Кот немного ретировался назад, но пока ещё не стремился сбежать. Когда расстояние между нами стало меньше протянутой руки, я осторожно присел на корточки, давая животному понюхать свои пальцы. Обряд продолжался по кошачьим традициям долго, позволяя мне рассмотреть густую короткую шерсть животного. Я заметил, как улыбнулся. Меня всегда удивляло очарование уличных котов. Ты можешь расти среди десяти домашних котов, перестать питать к ним симпатию, игнорировать их в гостях и не обращать на них внимания, когда они трутся о твои ноги, но с уличными котами всё по-другому. Они будто и не коты. Вроде коты, но тебя, в отличие от домашних, сразу к ним тянет, потому что и они к тебе тянутся. Это как с белым, молочным, горьким или с начинкой шоколадом. Шоколад шоколадом, но каждый имеет своё очарование. И уличные коты, как молочный шоколад, который любят все. — Интересная мысль, мне аж захотелось добежать до кондитерской на Шульвенге и спросить, есть ли у них шоколадные коты, — Дит придавила таз кота к земле, чтобы тот не вырвался, и подняла его за низ живота в воздух, прижимая к себе. Коту это явно не понравилось. Всем котам в округе явно не нравились манеры Дит. — Ты ему не нравишься. Дай-ка мне его, я покажу, как котов лучше держать, — я потянул к животному руки, но девушка, обвивая руками пушистое существо, резко вывернулась, злобно на меня посмотрев. — Я умею держать котов, — с обидой в голосе произнесла Дит, сжимая животное крепче. Глаза кота выпучились, и он судорожно пытался выбраться из умертвляющей хватки Хольм. — Да ты посмотри на него, он же сейчас задохнется! — я потянул девушку за локоть, пытаясь дать коту воздуха. Но девушка развернулась ко мне спиной. — Да где он задохнется? Я что, маленький ребёнок, чтобы причинять котам боль? Я знаю, что ему не больно, — я неожиданно почувствовал материнский инстинкт к бедному животному, которого нещадно начинали мучать. — Да отпусти же его уже, не веди себя как упрямая дура! — я развернул Дит к себе и кот выпал из её рук, неудачно приземлившись, но всё равно как можно быстрее уносящийся подальше. Девушка смотрела вслед животному, а затем гневно взглянула мне прямо в лицо. Склизкая паника лизнула под рёбрами. Я пытался скрыть от самого себя чувства, возникшие внутри, но это было невозможным. — Ты всё испортил! Ты пришёл, чтобы мешать мне, да? Я тебя не принуждаю, не хочешь заниматься со мной такими делами, так катись! Ты сам себя держишь! — она это выпалила на одном дыхании, это был не случайный крик злости, это были слова, томящиеся на медленном огне не одни сутки. — Ты ведёшь себя как капризный ребёнок! — Я не ребёнок! Прекрати сравнивать меня с детьми! Я намного умнее ребёнка! Я уже сформировалась, как личность, я не могу быть ребёнком! — Ох, личность говоришь! Да ты же у нас самая особенная, столько ерунды волшебной придумала, что уже в философы готовишься. Твои облака и шум ветра тебе весь разум затмили! Какой ты взрослый человек, если даже не понимаешь, что делаешь кому-то больно? — с каждой нападкой друг на друга наша речь становилась всё быстрее. Слова сливались в длинные тирады, наполненные смыслами, которые раньше не заставляли напрягаться. — Это я-то капризная?! — голос Дит перешёл на визг, она жадно хватала губами воздух, чувствуя его нехватку, а её щёки алели от злобы. — Ха! Ну давай, отправляйся к своей городской жизни! Там же нет капризных людей, вроде меня, они там все спокойные, рассудительные и все умеют держать в руках чёртовых котов! К негативной, жгучей стороне девушки я чувствовал отторжение. Неожиданно до меня дошло, что, несмотря на сотни проведённых с Дит Хольм часов, я не знал её редких эмоций. Это озарение так выбило меня из привычного темпа жизни, что в конце концов я не смог сказать девушке больше ни слова. Мы возвращались домой молча, находясь в густой прострации. Нырнули в свои мысли так глубоко, что перестали интересоваться друг другом физическими. Я почувствовал, насколько мы с ней были далеки на самом деле. — Я провожу тебя до станции. Её слова звучали приговором. Топором, который обрывает нити плетений, мостом перекинутые между нашими планетами. Пустое чувство покрывало внутренности. Такое, возможно, бывает во время первых недомолвок. Ветер подгонял нас в спины. Наверное, он желал, чтобы мы на сегодня расстались. Мы шли самой короткой дорогой, какую Дит знала. Мы оба понимали, что с нас обоих сегодня, пожалуй, хватит. Эта мрачность заставила меня живее перебирать ногами. Я совсем не хотел пачкать нашу волшебную картину, поэтому старался убежать из сегодняшнего дня. Но, когда я вышел из последнего переулка перед станцией, девушки рядом не оказалось. Подумалось, что она не стерпела и исчезла ещё до моего поезда. Я заглянул на узкую улочку, из которой только вышел. Хольм присела на корточках около кучи старых вещей, скорее всего выброшенных хозяевами. Медленными шагами я направился к ней. — Дит, мой поез… — оборвал я себя на полуслове. Девушка смотрела на древний деревянный циферблат часов, приставленных к стене дома. Указательным и средним пальцем она двигала одну единственную уцелевшую стрелку по кругу. Оборот за оборотом она продолжала это делать, и я почему-то не мог позволить себе нарушить этот момент. В её профиле читалось что-то такое первородное, такое же, как и в нашу первую встречу. Самодостаточное, не замечающее окружения, но при этом позволяющее наслаждаться происходящим. Такое чарующее, тягучее, как сама бесконечность. То, что привязало меня к ней. — Интересно, что же такое время? — таинственно тихо произнесла Дит, — Может быть, величина вроде скорости или расстояния, ресурс, который человек тратит на протяжении жизни… или же это божество? Возможно, у каждого из нас есть свои часовые стрелки, которые со временем ломаются или начинают двигаться вне общего для Вселенной темпа? Забирает ли время у нас события, людей или же каждая секунда — это его величайший дар? Когда она говорила о двусмысленном и глубоком в своей философии, её лицо всегда мрачнело. Будто бы она скидывала с себя огромный костюм мира и солнца над головами каждого, непроизвольно для себя открывая мне свои сомнения, которым она не позволяла выглянуть наружу. Она выглядела бесконечно чуждой этому месту, миру, людям вокруг неё. Её хамелеоны глаз выглядели безумно одинокими. Они пытались вобрать в себя каждую частичку, каждый атом этой галактики, чтобы заполнить пустоту в ядре. Её всегда расширенные зрачки были воплощением чёрной дыры. Бездны, которая могла зародиться не только в космическом хаосе, но и в хрупком человеке. Я упал на колени, притягивая её к себе. Руки плотным ободом сжали её талию. Нос уткнулся в плечо, улавливая слабую дрожь тела. Она молчала. Загипнотизированная, она всё продолжала водить левой руки по кругу, вот только они больше не касались тонкой полоски металла, показывающей время. — Ты не должна меня отталкивать. — Ты не слышишь меня. Даже не пытаешься. Я схватил её за руку, которой она продолжала плыть в воздухе, опуская на её колени. Выпрямившись, вцепился в её предплечья, пытаясь поднять, встряхнуть, взбодрить, вытащить из себя. Я не хотел причинить ей боль, мне было страшно за неё. И я прижал её к кирпичной стене. Не так, как делают другие молодые люди — надрывно и властно, а с осторожностью, с которой обращаются к хрусталю. С тяжестью я навис над ней, любовно обвивая её шею ладонями. Она послушно подняла на меня лицо, но её взгляд всё также проходил сквозь меня. — Дит, услышь меня. Ты больше не одна, понимаешь? Видишь, я здесь, с тобой. И ты мне нужна как никто другой сейчас в моей жизни. Я осторожно тряс её за плечо, в надежде, что это поможет Хольм очнуться. Её глаза нашли мои, наполняясь крупными слезами, причины которых я не понимал, но ужасно хотел. — Мне так жаль… Йок… Когда всё закончиться… Я исчезну… И… Я захлёбывался в её слезах. Мне казалось, что сейчас я понимал её, мог помочь справиться со всем и наконец-то стать тем, кому она могла рассказать обо всех сомнениях, рассказать о том, что сделало её такой. — Молчи. Просто знай, что я влюблен в тебя. По уши, по макушку, ещё выше, — я видел её недоверие. Она боялась в мириады раз больше моего, и меня ужасала мысль, что я могу испортить всё одним своим поспешным действием. Даже боги не знали, как сильно я желал сейчас поцеловать её. Мне было так страшно на неё смотреть, я не знал, как усмирить боль, которой я не мог коснуться. Чёрт бы драл небеса, как я хотел забрать все её страдания! Она судорожно кивала каждому моему слову, но я не мог разом притянуть наши полюса. Я отпустил её, отходя на несколько шагов назад. Я думал, что все мои действия были неправильными. Даже слёзы девушки будто бы коснулись её горячих щёк только по моей вине. — Останься, — почти беззвучный голос вырвался из стеснённого горла. Дит смотрела на меня с надеждой. Впервые беспомощная, совсем ослабшая она звала именно меня, — Останься, Йок… Со мной… Не уезжай. Само пространство дрожало от эмоционального взрыва, каким сокрушались улицы Пфеффикона. Весь город точно следовал ритму времени, и лишь для нас больше его не существовало. На фоне загорающихся окон и стука каблуков на полу вечерних баров, шум нашей крови быстро терял силу. Мы обитали в безвременье, которого не дотянуться даже в самом угорелом опьянении. И поэтому мы не могли ничего делать. Мы были бездвижны. Мы молчали и дышали раз в минуты. Я держал её за руку, чувствуя копчиком плинтус её комнаты. Она сидела рядом, на холодном полу, покрытом сотнями цветных пятен. Стены коробки Дит были раскрашены в бесчисленное количество оттенков, плавно переплывающие друг в друга. Десятки горшочков составляли нам компанию, спускаясь из-под самого потолка к полу. Её странная, неряшливая комната была идеальным вакуумом для того, чтобы пропасть на неопределённые века. — Оберг-Хольм, — разорвала нежную тишину девушка, склоняя голову к моему плечу, — Меня зовут Дит Оберг-Хольм. Ещё целую бесконечность я молчал. — Запомню, — лишь проронил я, теряя способность мыслить. Дит Оберг-Хольм. Дит Хольм. Дит Оберг… Ничего более не кружилось в моём рассудке. Большими буквами её имя затмило разум, убаюкивая, как самая первая колыбельная, услышанная мной.

Дит Оберг-Хольм. Дит Хольм. Дит Оберг… Оберг-Хольм.