Стирая ластиком старые пометки в книжках

У Маринетт наметанный взгляд и горящие добротой и интересом глаза. У Натаниэля голова, как огромный генератор идей, и футболка, пропахшая растворителем в каждом узелке. А еще у него изумрудные глаза и белая краска пятнами на волосах, лице и одежде. Испачканные в акриле и гуаши ладони усердно порхают над холстом, и Дюпэн-Чэн наблюдает за каждым движением Куртцберга. Вот ближе к запястью виднеется изящное хитросплетение вен, соединяющееся с алым, карминовым, потрескавшимся от движений мазком акриловой краски на тыльной стороне. Тонкие пальцы творца в задумчивости сжимают мастихин, аккуратными, но точными и резкими движениями вырисовывая все новые и новые детали. Натаниэль закусывает губу, в очередной раз смахивая испачканными пальцами упавшую на глаза челку и оставляя забавное лиловое пятно на лбу. Маринетт улыбается, наблюдая за ним. Куртцберг, как довольно чуткий и наблюдательный человек, обращает внимание на поведение подруги и недовольно поворачивается к ней. — М-мой ри-рисунок настолько см-мешной? — заикаясь и сильно слегка краснея, спрашивает он. — Нет, конечно, что ты! — поспешно восклицает Маринетт, одаривая друга искренним ты-что-издеваешься-твой-рисунок-шедевр-взглядом. Дюпэн-Чэн опять скользит лазурными глазами по венкам, маленьким синякам и пятнам краски на белоснежных руках Куртцберга. Иногда он настолько тихий, незаметный и прозрачный, что кажется практически призраком на фоне общительных одноклассников. Не для Маринетт, правда. Она знает практически две сотни его незаметных, едва мелькающих на лице улыбок на любой случай, тысячи три различных оттенков его милого, наивно-детского румянца и несколько различных углов, под которыми изгибается его спина при работе с очередным холстом. При Маринетт он - настоящий И Маринетт в такие моменты, кажется, тоже настоящая. Ее рука невесомо скользит, очерчивая линию позвоночника, и опадает у талии, слегка задирая испачканную рабочую футболку. У Натаниэля полыхающие алым щеки и кончики ушей, а еще мурашки по всему телу от едва ощутимых прикосновений подруги. — Можно мне совершить одну глупость? — с улыбкой интересуется Маринетт. — Можно. — Знаешь, я мечтала сделать это еще с нашего первого знакомства, — добавляет она зачем-то и снимает со своих иссиня-черных волос розовую заколку с миниатюрным белым бантиком. Высунув язык от усердия, Дюпэн-Чэн сосредоточено подцепляет пальцами огненную челку Натаниэля и закалывает ее, как можно выше. Изумрудные глаза пристально наблюдают за манипуляциями Маринетт, более не скрытые волосами. Щеки Куртцберга горят, и он сам, кажется, готов воспылать от смущения и столь близкого присутствия подруги. — У тебя красивые глаза, — смущенно-стесненно подмечает Маринетт и опускает взгляд на рисунок на столе, не выдерживая долгого зрительного контакта. — С-спасибо, — тихо отвечает Натаниэль. — А можно мне тоже совершить одну непростительную глупость? — Разумеется. Куртцберг одним движением убирает завесу из сегодня распущенных волос Дюпэн-Чэн и нежно, практически невесомо касается, пожалуй, слишком мягкими для парня губами ее щеки, мгновенно краснея. И, наверное, этот момент навсегда отпечатывается где-то на подкорке сознания Маринетт, на уровне подсознательных и естественных действий и желаний. Ей, черт возьми, до одури нравится прикосновение мягких, приятных и теплых губ огневолосого художника к ее щеке. И она никогда никому в этом не сознается, потому что, вероятно, не ожидала подобного от всегда несмелого интроверта-художника (но никто не мешает ей каждую ночь вспоминать родные и пропитанные добрыми улыбками губы на своей азиатской коже и изумрудные глаза, так правильно и быстро затягивающие в свой омут). Ведь в тихом омуте, как известно, черти водятся.