Да сколько можно, ублюдки?!

      Рука его ненавязчиво, но в то же время как-то безоговорочно коснулась моего живота. Там, где ладонь прилегла к обнажённой коже, разлился приятный жар, пальцы Джото вяло шевельнулись, и губы его уткнулись в мою макушку. Сон с меня как рукой сняло. Я заморгал в розоватой темноте предрассветного утра, ловя взглядом рассеянный свет, льющийся из окошка.       Мышцы живота дрогнули, воздух сам собой вырвался из перехваченных лёгких, стало душно в его объятиях. Я повернулся. Он тёплый, едва ли не горячий, с покрасневшим из-за распахнутого окна кончиком носа, с длиннющими, такими бесчувственными и одновременно чуткими пальцами, которые то причиняют невозможную боль, то самым нежным образом касаются уставшего тела. Чёрные ресницы, топорщащиеся короткой щёткой, вздрагивали во сне. Колючая щетина, так приятно царапающая кожу при поцелуях, снова пробивалась на его верхней губе, а вроде брился только вчера; чёрные, как древесный уголь, волосы, спутанные и размётанные по подушке, лезли ему в рот, в глаза, в нос, мне в рот. Оба отплёвывались от них по утрам, а иногда он, сонный, сидя на полу спиной ко мне, разрешал распутывать его шевелюру.       Без понятия, зачем я пустил его сюда. В свою квартиру, кухню, в свою постель, стал обнаруживать его на соседней подушке каждое утро, стал находить его там, где прежде никого не было. Сколько недель прошло, прежде чем моя зубная щётка обрела компанию в заплеванном стаканчике над раковиной? Тридцать? Сорок? И сток, забитый плотным комком чёрных волос, стал уже символом его пребывания здесь. И ром в холодильнике. И его домашние футболки с матершинными надписями, брошенные на диване в гостиной перед уходом, и носки, оставленные в стиральной корзине, и стопки брошюр, посвященные мотоциклам.       Он весь был в своих привычках. Резкий, упорный почти до упёртости, с раздражённым до неистовства чувством справедливости, делением на слабых и сильных. Если Фёдор Достоевский был прав в своей теории Раскольникова, то именно Джото мог позволить себе убить тысячи людей, чтобы воззвать к равновесию и раздать по заслугам каждому. Издалека - одно, вблизи - что-то ещё более страшное. Его характер до того точно отражали внешность и повадки, что полноценность, завершённость, гармоничность Палацкого не попадали под чьё-либо сомнение.       Я не знаю, почему и зачем пустил его сюда. Джото садист, изверг, надевающий форму боцмана и способный в этой самой форме сломать тебе руку, если ослушаешься. Он мог ударить, но делал это только тогда, когда ты давал слабину. Сколько раз мне прилетала пощёчина с властным криком "Соберись, тряпка!", после которой вся паника улетучивалась на долгое время. Сколько раз он нарочно сжимал моё тело до хруста, обращался со мной резко и грубо, выбивая из меня сиплое "больно", и упивался этим словом, как самым сладким мёдом. До пьяна, до беспамятства. Сколько раз я рыдал ему в плечо, а он губами ловил мои слёзы с выражением блаженства на лице.       Почему этот страшный человек, не стесняющийся причинять боль, лежит за моей спиной, уткнувшись губами в мою макушку? Почему я так просто сдался ему в плен и открыл перед ним двери своей квартиры, вверив своё тело и свою душу в его чёртовы лапы? За то, что я стал свободен от любой другой боли?       За верность? За преданность? За надёжность? За тепло? За что я позволяю ему одному делать со мной такое, что кровь в жилах стынет? Почему, чёрт возьми.       Потому что он любит меня? Он не говорил мне этого никогда, но я знал это. Понимал, по крайней мере, когда он извинялся за "перебор" с садизмом осипшим глубоким голосом, целовал мои мокрые щёки и обнимал, закрывая от всего мира сильными руками, перебирал волосы, без упрёков и недовольства давая проплакаться до бессилия. Понимал, когда он разрешал мне быть беспомощным, или когда особенно жестоко расправлялся с моими обидчиками. Когда он оставлял любимую еду к моему приходу, или заказывал пиццу с мидиями, с которых я истекаю слюной, а он морщится и воротит нос. Понимал, когда он отдельно варил мне кофе, который нравится мне, когда матерился, но помогал в моих провалах, еле удерживая себя в руках. Тысячи раз он признался мне в чувствах. Если морской дьявол существует, то его зовут Джото Палацкий, и каждый раз он ложится почти под утро, не нарочно будит, обнимая меня, залезая горячей рукой под футболку, прижимается к моей спине животом, жарко дыша длинным носом в затылок. Если морской дьявол существует, то я пустил его в свою спальню.