Да сколько можно, ублюдки?!

      Ломтик лазурного неба проплывал в распахнутом дверном проёме, пушась полупрозрачным облаком. Курчавая листва выглядывала чуть ниже, щекоча брюхо небосвода трепещущими от ветра ветками, и весёлые голоса и звуки свирели разносились по дворам всей деревушки. Солнце жарило нещадно, разморив усталых от пахоты мужчин, широким добротным жестом утирающих катящийся градом пот со лба.       За дверью была улица и люди. И то, и другое явление казалось пухлощёкому мальчишке, проживающему свое пятое лето, очень привлекательным, а потому он тихо сопел носом, раздувая живот, как дышат обыкновенно дети, и зачарованно смотрел туда. Деревянный козлёнок, которого отец мальчика выстругал ему для игр, был готов вот-вот вывалиться из вспотевшей ладони и стукнуться о только что вымытый дощатый пол. Взгляд его не выражал никаких эмоций. Он словно завис в своём противоборстве родительского запрета и непомерного детского желания во что бы то ни стало сделать шаг наружу, поймать ладошками пару жирных солнечных лучей и закутаться в них в самых лучших своих побуждениях.       Пахло свежей землёй, как будто политой обильными дождями, скошенной травой и теплом домашней скотины, которая то тут, то там издавала свои какие-то животные звуки.       Мальчик стоял, мальчик смотрел голубыми глазами наружу, будто внутренне старался прорваться через крепко сказанное матерью "нельзя", перепрыгнуть его и всё-таки добиться своего перманентного капризного "хочу". Спина еще саднила с тех пор, когда он в последний раз решился на подобное хулиганство.       Мальчик вздохнул. Невысокая темноволосая женщина, держащая на руках грудного ребенка, на головке которого пробивались такие же чёрные, как смоль, волосы, зашла в дом, закрывая за собой дверь. Лазурь небес, шум человеческого веселья и хлопки в ладоши листвы смолкли, погружая мальчика в скучную и болезненную тишину.       - Чего встал, как вкопанный? - по-родительски строго спросила его мать, бросая внимательный взгляд. - Джото, я кому говорю?       Мальчик дёрнулся. Брови его нахмурились, губы насупились, и он вспомнил обиду, нанесённую накануне вечером; вспомнил, и, разумеется, бросился в неё с головой - запретили шагать за порог.       - Иди, принеси мне пшена из кладовой, - повелела ему женщина, кивнув вглубь дома красивым лицом.       Джото фыркнул, бросив деревянного козлёнка об пол, и, громко топая, отправился в кладовую.