Особенная

Даже скрывшись от мира в своем кабинете, Чарльз ощущал этот запах. Бурбон, обволакивающий пространство. Мед, что добавлял ноту сладости. Металл - холодный, густой, как воздух, который витал между ними в момент того разговора. Он думал об Эрике не как о проблеме, а как о последствиях. И он понимал причину его поведения; Эрик лишь хочет, чтобы он начал действовать. Но почему тогда его взгляд потемнел, когда Грейс дала отпор? Почему на его лицо легла тень, когда она уходила? И почему в его тоне голоса снова слышалась боль - не едкая, разрушающая, а тихая, та, которую знает лишь человек. Ведь Эрик и был лишь человеком, которому природа дала силу.  И эту силу он теперь был вынужден принять снова. Его мысли прервал осторожный стук; и лишь по манере этого звука - тихой, ненавязчивой, он понял, что пришла Грейс. Девушка зашла тихо, не извиняясь, так как знала, что у нее есть право на время Ксавьера в любой момент, когда это будет ей необходимо. Он поднял на нее глаза, и понял: она пришла говорить с ним об Эрике; о том, чего он боялся больше всего. Ксавьер выпрямился в кресле при ее появлении, и, мельком окинув взглядом ее силуэт - тонкие линии ее тела уже говорили о том, что перед ним теперь стоит молодая женщина, а не девочка, которую он помнил слишком отчетливо, сдвинул брови. Мысли о Грейс всегда выбивали его из колеи. — Нам нужно поговорить, – сказала она наконец. Он кивнул. И винил себя за то, что жест получился чуть жёстче, чем обычно. Он уже понимал – речь пойдёт о том, о чём он хотел бы спросить сам, но боялся поднимать эту тему. Она подошла ближе.  — Это касается Эрика, — подтвердила она его догадки. Внутри Чарльза все перевернулось. Он не выдал этого ни вздохом, ни движением — только пальцы на подлокотнике чуть сильнее вдавили кожу. — Что он сделал? — спросил он глухо. Грейс вдохнула — глубоко, как человек, который должен сказать правду, которая пугала. — Он… ведёт себя иначе. Слишком близко. Слишком самоуверенно. Так, будто… — она запнулась.  — Будто намеренно нарушает границы. Я думала, это потому, что ему что-то нужно от меня… Но в его глазах я увидела другое… Чарльз опустил взгляд. В первую секунду он почувствовал ревность.  Следом его захватил стыд — не за себя; за нее. А затем его снова цепко охватила ревность. – Ты боишься его? – спросил он, хотя знал, что ответ будет отрицательным. Ему лишь нужно было заполнить молчание, которое вызывало неловкость. Она выпрямила плечи. – Нет, Чарльз. Ответ был очевиден. Он уже успел обвинить себя в глупости за этот вопрос; и стоило бы ей кого-либо бояться с ее способностями? Если она может прочитать любого… «Любого, кроме тебя» - напомнил себе он, и его пальцы вжались в поручни кресла. Холод металла заставил его сконцентрироваться; он бы не хотел, чтобы она прочитала его сейчас… И снова он почувствовал стыд за свои мысли. Тем временем, Грейс подошла ближе. Он поднял на нее глаза; и впервые за долгое время почувствовал, как по его телу разливается тепло; то тепло, которое он не знал годами. – Единственный человек, которого я боюсь… – тихо сказала она, и Чарльз замер, ожидая продолжения фразы; – Ты, Чарльз. И ты знаешь, почему. Но я пришла к тебе не для того, чтобы говорить о моих страхах.  Меня беспокоит то, что Эрик… Кажется, он испытывает ко мне чувства. Она замялась; было видно, что ей неловко об этом говорить. Чарльз замер; впервые за долгое время он понял: она больше не ребенок. Перед ним стояла красивая молодая женщина, которая была достойна лучшего, чем то, что мог предложить ей он. И он понимал одну простую вещь, аксиома которой - его закованное в инвалидную коляску тело: ей не нужно знать о том, что он чувствует. Никогда. – Грейс… – начал он, сдерживая те слова, которые хотели слететь с его языка сами;  – Ты выросла. Я учил вас работать со своими способностями, учил вас истории, наукам… Но понимаю, что не учил одному: чувства не измеряются. Любовь не подчиняется логике. И не объясняется нейрофизиологией. Никакие импульсы, никакие алгоритмы… Он тяжело выдохнул. Ему было сложно говорить с ней об этом; сложно не потому, что он впервые заговорил со своей ученицей на взрослом языке, а потому, что его раздирало: Мозг требовал, чтобы с его губ слетели совсем другие слова. Но он заставил себя продолжить;  — Ты пытаешься объяснить чувства Эрика своей силой, потому что сама боишься признать, что он просто испытывает… То, что испытывают люди. То, что рождается между мужчиной и женщиной, Грейс - это природа. И не стоит от этого убегать.  Её глаза стали ярче и спокойнее. Ни злости, ни испуга — только ясность. — Ты говоришь - не стоит убегать, — сказала она тихо, почти мягко. — Но ты… Она подошла ближе. Так, что он ясно почувствовал её дыхание. — Я пришла к тебе, Чарльз. Не к Эрику.  Пауза показалась ему мучительной.  — Для того, чтобы ты не стал думать, будто я могу выбрать его. Он открыл было рот, но слова застряли, как ком в горле; вместо них срывались совсем другие слова. И это было для него испытанием; Он смотрел на нее. На линию ее шеи, плавно переходящую к плечам - покатым, но чуть угловатым, что добавляло ей подростковой неловкости; На изгиб ее талии, по-женски катившийся к бедрам; На то, как ее простое синее платье подчеркивало цвет кожи; И больше всего опасался смотреть в ее глаза. Темные. Манящие.  Потому что знал - он утонет в них, как в болоте. — И если ты решил, что я прячусь за «научным» объяснением, потому что боюсь любви… Она едва заметно покачала головой. — Ты ошибаешься, Чарльз. Он выдохнул.  Ему стоило молчать и дождаться, когда она уйдет. Он понимал, что малейшее ее движение - и он больше не сможет держать в себе то, что накапливалась в его сознании и в его теле годами, что тепло, так цепко захватившее его, рвется наружу, и что ему все сложнее сдерживать его. Только теперь он осознал, что всё это время он боялся одного: что она будет говорить об Эрике… Только об Эрике. Но она говорила о нём. О его мнении. О его реакции. О том, что важно ему. И именно это понимание было для него мучительным. Чарльз едва заметно сдвинул руки. Движение было неуверенным, нервным – как у человека, который впервые за долгое время не знает, куда девать пальцы. Грейс ощутила это, и приблизилась ещё на шаг. — Ты сказал, что я когда-нибудь построю семью, — произнесла она тихо. — Будто ты заранее знаешь, кто может быть рядом со мной… И кто — нет. Она наклонила голову чуть в сторону. — Будто ты решаешь за меня, кого я могу любить. Он закрыл глаза на секунду — так, будто в этой секунде спрятался весь его страх. Она стояла рядом — но не касалась. Её присутствие изматывало его — слишком близко, слишком опасно. — Я говорю о том, что ты заслуживаешь выбора, — ответил он, с трудом вернув голос. — Человека, который может… дать тебе всё то, чего я не могу. Она посмотрела на него так, будто это была единственная фраза, которую она действительно не могла понять. — Ты говоришь о теле, — сказала она спокойно, но глаза её стали глубже и темнее. — А я говорю о тебе. Он замолчал. Тишина между ними стала осязаемой — тяжелой, плотной, как воздух перед грозой. Чарльз не сразу понял, что из всех возможных реакций его тело выбрало самую предательскую — дыхание сорвалось. Не громко. Не резко. Но достаточно, чтобы Грейс услышала. Он резко отвёл взгляд, будто это признание ударило в самую слабую точку. Слабость, о которой он молчал годами. — Грейс… — он сглотнул, и голос его дрогнул.  — Ты не понимаешь. Жизнь с человеком вроде меня — это цепи. Ограничения. То, чего ты не обязана брать на себя. Ты молода. Ты способна любить без страха. Ты достойна нормальной… Полной близости. Семьи. Детей. Всего того, что я уже не смогу тебе дать. Слишком поздно, Грейс. Он опустил взгляд; в его голове пронеслась мысль: а что, если бы тогда… Раньше… Он сделал бы тот шаг, который невозможен теперь? Как сложилась бы их жизнь? — Ты говоришь так, будто знаешь, чего я хочу, — возразила она. И подошла ещё ближе. Ее ладонь легла на подлокотник кресла — рядом с его рукой, не касаясь. Но он ощутил эту близость всем телом. — А ты? — тихо спросила она. — Чего хочешь ты? Слова ударили его не хуже удара по грудной клетке. Он медлил. Медлил так долго, что сама пауза стала признанием. Слишком опасным для того, кто боялся сказать правду. — Я хочу невозможного, — сказал он, и его голос сорвался. — И что же это? — спросила она. Он вдохнул. Ровно. Глубоко. Как человек, который наконец перестал бежать от себя. — Тебя, — произнёс он. Тихо. Просто. Без защиты. Без попытки смягчить или спрятать. Первое честное «да» за всю его жизнь. Слова упали между ними, как точка — настолько весомая, что пространство изменило форму. Грейс застыла — не от шока, а от того, что наконец услышала то, что всегда читала между строк. Она медленно наклонилась к нему — так близко, что его дыхание коснулось её губ, хотя они не приблизились ни на миллиметр. — Тогда перестань говорить мне, чего я заслуживаю, — она осторожно прикоснулась к его лицу; ее пальцы скользнули к его вискам, и ее прикосновение отозвалось в его теле зарядом тока. – Смотри, – сказала она. – Смотри, чему я научилась у Церебро. Он выдохнул, как после пробежки на шесть километров, которые позволял себе в те утра, когда еще мог управлять своим телом. Его пронзило четким осознанием: Она… Лечит его?  Она чувствовал, как ее сознание проникает в его мозг; Как в ушах звенит, точно его голова больше не принадлежала ему; Как ее сила пытается изменить нейроны в его теле - но… Не сделать их новыми. Нет. Вернуть их в прошлое состояние? Внезапно его тело пронзила острая боль; такая, которая была ему еще неизвестна. Он думал, что знал о боли все… Но то, что происходило с его телом сейчас - не поддавалось никакому описанию. – Грейс! - воскликнул он, инстинктивно оттолкнув ее. – Хватит!  Она выдохнула; зеленое мерцание в ее глазах потухло, и, прислонившись к дубовому столу, девушка тяжело дышала. Он был шокирован; его дыхание, неровное, сбивчивое, не сразу пришло в норму, но он был взвинчен ее выходкой, и потому вскрикнул: – Ты делаешь то, на что я не давал согласия! Какого черта! Разве я тебя учил этому?  Она ровно посмотрела на него исподлобья; так, словно была разочарована. Он опустил взгляд в пол, вжавшись пальцами в поручни кресла. Отзвук от боли, что пронзила все его мышцы, его тело все еще слишком хорошо помнило. Его трясло. Он пытался оправдать ее поступок чувствами…  Но больше всего он боялся не того, что ее вмешательство нанесет ему вред. А того, зачем она это делала с ним. – Эрик тоже не хотел, чтобы я исправила его. Ты боишься… – Нет, Грейс! — прервал он ее; – Я боюсь того, что ты берешь на себя слишком многое. Он вновь выдохнул, понимая: то, что она сделала - не ее решение. Эта машина… Она теперь стала частью ее сознания. И это его пугало больше всего. Он вдруг понял: отдать ей Церебро - сама большая его ошибка… – Пойми - интерфейс Церебро делает твои способности мощнее. Но это не значит, что машину можно исправить… Вот так. Ты хотя бы понимаешь, что ты сейчас пыталась сделать?  Его голос звучал раздраженно; он не хотел оттолкнуть ее, лишь объяснить, что такое вмешательство может дать опасным. Не для него. Для нее. – Да. Вернуть тебе тебя прежнего. Ты же сам хочешь этого. А я могу тебе это дать. Она улыбнулась.  И он впервые заметил, что ее взгляд стал темнее. Как у того, кто понимает свою силу… И это заставило его почувствовать волнение за нее. – Пойми, Грейс… Не всегда стоит возвращать прошлое. Иногда это больно. Она сделала шаг назад.  Ее взгляд, темный, пронизывающий его до костей, заставлял его отвести глаза; но он понял, что не может этого сделать. – Я поняла одно, Чарльз. Боль - это то, что делает нас живыми. Не бойся быть живым… И помни, что я могу помочь тебе. Просто ты должен сам этого захотеть.  Дверь в кабинете глухо хлопнула. Грейс ушла, оставив его наедине с четким пониманием: Церебро дает ей силу…  Но сможет ли она использовать ее правильно?