Особенная

Утро в школе всегда наступало слишком быстро. Будто ночь прятала всё под покровом тишины — а свет вытаскивал наружу то, что лучше бы не видеть. Чарльз въехал на кухню почти машинально. Он плохо спал — слишком много мыслей, слишком мало логики в этих мыслях. Кофе в его руке едва заметно дрожал, и дрожь эта злила его: он никогда не позволял себе выглядеть слабым даже перед собой. Она уже была там. Грейс стояла у окна, спиной к нему, в простой футболке. Просто. В футболке. Он стыдливо опустил взгляд, стараясь не смотреть на ее ноги. Казалось, она лишь недавно вышла из душа - кожа, еще влажная, чуть блестела; еще мокрые волосы были собраны небрежно — так, что несколько прядей выбились и скользили по её щеке, мерцая медью в свете утреннего солнца. — Доброе утро, — произнесла она спокойно. Он задержал дыхание. Слишком сильно, слишком глупо. Ответ последовал через секунду – дольше, чем нужно: — Доброе. И сразу — удар. В воспоминании. В теле. Мгновение — как вспышка: её ладонь скользит по его щеке… Ее голос — шепчет его имя так близко, что воздух между ними дрожит… Его собственные пальцы — обводят линию её шеи, будто они имели на это право… Миг. И вновь - кухня. Она. И несметная пропасть между ними; И он понимал - нет, это просто его разум показывает ему его желания. Он никогда не притронулся бы к ней и пальцем. Никогда не позволил бы себе перейти грань, ведь это было невозможно. Он - учитель, наставник. Это неправильно. Чарльз вдохнул резче, чем собирался. Картинка, врезавшаяся в его сознание, была слишком яркой для фантазий; Слишком остро он чувствовал ее прикосновения. Слишком хорошо помнил запах ее кожи; ваниль и теплое молоко, так приятно обволакивающие его. И, казалось - будто его тело знало ее тело слишком хорошо; что все это - слишком реально для того, чтобы быть просто фантазией, порожденной его желанием. «Нет. Этого не было. Этого не могло быть». Он отвернулся к столешнице, делая вид, что ищет сахар — хотя тот стоял прямо перед ним. — Ты… рано, — сказал он ровнее, чем чувствовал. — Как и ты, — мягко ответила Грейс. Она повернулась лишь наполовину — так, что он увидел её профиль, линию губ, взгляд, который всегда был ясным…  Слишком ясным, чтобы можно было ей лгать. И снова — вспышка: Ее губы — рядом с его, тепло дыхания, его ладонь — на её груди, словно это движение было естественным… Знакомым. Она шепчет: «Чарльз…» А с его губ срывается в ответ: «Грейс!» Грейс… Он моргнул, резко, точно это видение заставило его испытать боль. Грейс чуть нахмурилась — едва заметно. — Выглядишь помятым. Не выспался? — спросила она. Он слышал вопрос, но не мог сразу ответить. Что-то в её голосе отзывалось в нём странным эхом — будто в глубине сознания стояла дверь, которую кто-то держал закрытой двумя руками, и сейчас пальцы начали соскальзывать. — Нормально, — выдохнул он. — Немного устал. Ложь была слишком простой. И слишком заметной. Грейс тихо сказала: — Ты знаешь договор между нами, Чарльз. Если я захочу с тобой поговорить - я говорю. В любое время. Если тебе нужен разговор со мной - ты тоже. А сейчас ты выглядишь так, будто тебя что-то тревожит. И ты бежишь от этого… Сказала она, словно передразнивая ту фразу, что он сказал ей накануне. «От чувств не нужно бежать»… Он хорошо помнил ее; Но также хорошо помнил, как их тела были так близко друг к другу, что… Что становились единым целым. Он тряхнул головой в надежде прогнать видения.  И слова Грейс грели его, хоть и были сказаны с иронией. Это была не попытка вмешаться, не просьба — констатация. Как диагноз. И именно это — выбило его из равновесия. — Грейс… — произнёс он глухо. Она повернулась полностью. Её глаза — карие, с той самой зелёной искрой, которую он раньше будто не замечал. И сейчас эти глаза смотрели на него так внимательно, что казалось — достаточно одного шага, и она увидит всё, что он прятал. Слишком близко. Слишком опасно. И снова — видение: ее губы прижимаются к его губам… Ее пальцы скользят по его телу… Его руки притягивают её за талию… Он почти вскрикнул. Нет. Стоп. Стоп. — Прости. Я не могу сказать тебе, что происходит, — сказал он резко, будто захлопывая дверь в собственной голове.  — Сперва я… Должен кое-что проверить. Она следила за ним взглядом — долгим, задумчивым. И не сказала ни слова. В её молчании было что-то… Чересчур спокойное. Выверенное. Напоминающее двум людям, которые знают друг друга лучше, чем кто бы то ни было, о том, что им нельзя лгать - оба поймут это, даже не читая друг друга. Он не выдержал этого взгляда. Колёса мягко заскрипели — и он развернулся. — Если ты захочешь поговорить об этом… — начал он. — Захочу, — перебила она его мягко. Он замер. — Но не сейчас. Её голос был ровным. Но в этом ровном голосе он услышал другое: она тоже знала, что их что-то тянет друг к другу. Слишком сильно. Слишком необъяснимо. Слишком неправильно. Он почувствовал холод между рёбрами. — Грейс… — начал он, но слова растворились. Она уже отвернулась к окну. Как будто знала, что он не сможет договорить. И в этот момент Чарльз понял: Эти «воспоминания» были не только его. Она прятала это молчанием. Он прятал логикой. Но оба знали: ни он, ни она — никогда не приближались друг к другу в этом времени. И тогда он почувствовал, как его охватывает страх. Тихий. Человеческий. Именно тот страх, который в нём всегда пробуждался, когда реальность начинала трескаться. Он развернулся и выехал из кухни. Только за дверью, в пустом коридоре, позволил себе выдохнуть. Его пальцы дрожали. Он прошептал: — Это невозможно… Этого не было.  Но память — врала. Именно в этом и была опасность… Он закрыл глаза. И понял, куда должен идти. Если ответ где-то и был — то там. Потому что если разум лжёт… Значит, кто-то переписал его. И Чарльз впервые в жизни не был уверен, что хочет узнать правду.