Особенная

Тренировочный зал был залит желтым светом — не ярким, не дневным. Таким, в котором тени кажутся плотнее, чем должны быть. Грейс услышала удары ещё в коридоре. Глухие. Ритмичные. Слишком точные, чтобы быть просто разрядкой. Она остановилась у двери, не заходя сразу. Эрик бил грушу без перчаток. Кулаки — голые, сбитые, костяшки побелевшие. Каждый удар проходил через плечи, спину, талию — всё его тело работало, как единый механизм. Футболка была давно снята и, смятая, отброшена в сторону. Его кожа блестела от пота. Движения — резкие, но контролируемые. Ни капли суеты. Он был сосредоточен. И потому — опасен. Грейс поймала себя на том, что смотрит дольше, чем следует. Не на удары — на то, как под кожей перекатываются мышцы, как он выдыхает, как напряжение собирается и тут же отпускает. Она знала это чувство. Так смотрят не потому, что хотят. А потому, что не могут не смотреть. — Ты всегда так тихо ходишь? — сказал Эрик, не оборачиваясь. Грейс замерла на месте, будто ее поймали с поличными. — Ты знал, что я здесь? Он усмехнулся и нанёс ещё один удар. Потом ещё. И только после этого остановился, позволив груше качнуться. — Я чувствую страх, — спокойно ответил он.  — А сейчас в тебе его больше, чем обычно. Он повернулся. Его взгляд скользнул по ней — без спешки, без стеснения. Так смотрят мужчины, которые знают, что могут позволить себе смотреть. — Ночь. Тренировочный зал. Ты, — уголок его рта приподнялся.  — Это либо очень плохая идея, либо очень хорошая. — Я пришла не за этим, — сказала Грейс, но голос выдал её — слишком ровный, слишком мягкий. Эрик взял полотенце, вытер шею, грудь. Движение было нарочито медленным, почти ленивым. — Жаль, — сказал он.  — А я уже начал надеяться. Он подошёл ближе. Не вплотную — ровно настолько, чтобы она чувствовала тепло его тела. — Что-то случилось с Чарльзом, — сказала она наконец.  — И ты это знаешь. Эрик замер. Не резко. Не заметно для постороннего глаза. Но Грейс почувствовала — будто в зале стало меньше воздуха. — Конечно, Чарльз. Что еще могло тебя заставить прийти ко мне, — сказал он, и в его голосе слышалась удрученность.  — Он был в панике. Настоящей. Я никогда не видела его таким. Эрик внимательно посмотрел на нее; Грейс не отвела взгляд, встретившись с его ярко-серыми глазами. Он был слишком близко, чтобы она смогла рассмотреть: у зрачков радужка словно меняла цвет и принимала аквамариновый оттенок — И ты пришла ко мне, — медленно произнёс он, поджав тонкие губы. — Потому что считаешь, что я должен дать ответы? — Потому что ты — единственный, с кем его связь сильнее, чем у нас, — ответила она.  Эрик усмехнулся. — Ты слишком хорошо его чувствуешь. — А ты слишком хорошо его знаешь, — парировала она.  — Что он нашёл? Эрик отвернулся, снова ударил грушу. Раз.  Второй.  Третий. Глухие удары отозвались в ушах Грейс гулко, словно барабанные перепонки уловили вибрацию от звука ярче, чем следовало. Удар.  Снова удар.  Ритмичность, едва различимый короткий шлепок прикосновения одной фактуры кожи к другой.  Снова.  – Перестань, - не выдержала Грейс.  Эрик остановился, и, хмыкнув - точно догадавшись о причине ее просьбы остановиться, взглянул на нее исподлобья.  — Он копает глубже, чем следовало, — сказал он наконец.  — Лезет в то, что лучше оставить нетронутым. — Это касается меня? — спросила Грейс тихо. Он отвел глаза и поджал губы, точно не спешил с ответом.  Грейс подошла ближе.  Эрик опустил взгляд в пол, точно знал - она узнает ответ, если посмотрит в его глаза.  Девушка точно знала это; осторожно прикоснувшись к его жесткому подбородку, она заставила его поднять взгляд.  Его дыхание стало прерывистее, чем обычно… — Тебя, — подтвердил наконец он.  — Он раскопал, что происходит с миром рядом с тобой. И с Джин. Вы обе - два полюса одной силы. Твое преимущество в том, что ты подавляешь ее. Джин - нет.  Она подошла ближе. Теперь между ними оставалось совсем немного — его дыхание, которое касалось ее лица. — Скажи прямо, Эрик. Он сжал зубы, и его скулы, высокие и острые, задвигались от напряжения. — Если бы я сказал прямо, — медленно произнёс он, — ты бы ушла. А я… — он наклонился чуть ближе, — предпочёл бы, чтобы ты осталась. Грейс почувствовала, как внутри что-то отзывается — не телепатически, телесно.  Очень просто. Очень человечески. — Ты пытаешься соблазнить меня, — догадалась она. — Конечно, — он не стал отрицать. — Это мой способ говорить правду, не разрушая мир. Только я смогу удержать тебя. Не Чарльз. Тебе нельзя быть с ним - Джин не вынесет этого.  Она усмехнулась — криво, почти невольно. В ее памяти мелькнули воспоминания: те, что до того не жили в ее разуме, но были так естественны, что та реальность - в том, другом измерении - казалась ей куда ближе и понятнее, чем эта.  Прикосновения Чарльза к ее коже.  Его губы, касающиеся ее губ.  Его голос, шепотом твердивший ее имя.  И взгляд Джин - огненный, уничтожающий все на своем пути.  Полный ярости, которая никогда не даст им быть вместе… Феникс не допустит этого, даже если они спрячутся от него в другой Вселенной. Вдруг она четко поняла: если она и Чарльз будут вместе - этому миру конец…  – И почему я сразу не догадалась… Джин Грей ненавидела меня не из-за моей силы… А из-за Чарльза… Эрик кивнул, молча подняв на нее глаза. Он смотрел так прямо, что Грейс поняла: это правда, хоть и правда ранила ее. Он не врал.  – Мир разрушится, стоит вам сблизиться, – подтвердил Эрик, и подавшись к ней так, что между ними оставалось лишь его дыхание, нарушил границу.  Она ощущала влажные поцелуи на своей шее, и их дорожка тянулась вниз; его прерывистое дыхание сбивало ее с толку, и она поняла, что не хочет, чтобы он останавливался.  Не ради себя.  И не ради Чарльза - потому что он хотел, чтобы они были вместе.  А ради того, чтобы эта Вселенная не была уничтожена, как та - другая. Как будет уничтожено все, ради чего она и Чарльз были вместе… Феникс не позволит этого. Не позволит… – А если мир все равно разрушится? – Тогда, – выдохнул Эрик коротко и глухо, не отрываясь от нее, – тебе лишь придется решить, хочешь ли ты этого. Между ними повисла тишина. Тёплая. Натянутая. Опасная. И Грейс вдруг поняла: Чарльз толкнул её к нему не случайно. И, возможно, сам до конца не осознавал, что именно он делает. Она ощущала на своей коже дорожку от поцелуев Эрика, и вдруг внезапно для себя поняла: все так, как должно быть.  Внезапно он отстранился, и взглянул в ее глаза, словно уловил эту мысль.  Лишь сейчас она заметила яркую аквамариновую полоску в его радужке глаз, которые всегда считала серыми. Его взгляд был честным и чистым; слишком чистым, ведь это она сделала его таким… – Ты знаешь, почему тебя так тянет ко мне? – внезапно, неожиданно для себя самой, спросила она.  Эрик скривил тонкий рот и хмыкнул.  – Да. Потому что тебе подходит тот, кто сильнее, а не тот, кто равен. Грейс… Давай признаем: ты сумела сделать меня счастливым, но лишь потому, что я поддался тебе из интереса. Ты - омега. Первая из поколения телепатов. Как Чарльз. Как я. Но Чарльз равен тебе по силам, Грейс. Он глушит тебя, потому что боится, кем ты можешь стать.  А тебе стоит быть с тем, кто активирует твои способности. Со мной.  Ты всегда тянулась к силе… Ко мне. Я помню твой взгляд на мне в те годы…  Но отчего-то ты прятала эту мысль даже от самой себя…  Грейс прикоснулась к его шее - сухой, жилистой, и, почувствовав, как бьется его артерия, ощутила, как по ее телу разливается тепло.  Она улыбнулась, понимая: он прав.  – Ты казался мне слишком взрослым. Чужим. Непонятным. Я слишком много думала о Чарльзе.  Эрик хмыкнул, скосив взгляд в сторону.  – Вот видишь… Он был прав, приведя тебя ко мне. Ведь ты уже чувствуешь это? Силу, что в тебе просыпается?  Грейс резко приблизилась к нему и накрыла его губы своими, и вдруг, неожиданно для себя, ей стало мгновенно легче.  Словно с плеч ушло напряжение, копившееся в ней годами. Словно ее тело приняло то, что она отрицала в себе так долго.  Тепло стремительной вибрацией нахлынуло на нее, поднялось по всему организму от кончиков пальцев на ногах и мгновенно остановилось в районе глаз; зажмурившись, Грейс не остановилась.  Эрик дышал тяжело и прерывисто; его движения были плавными и четкими, его пальцы обхватывали ее тело, ее грудь. Грейс, крепко сжав его плечи в объятиях, понимала:  это было единственно верное решение.